В нём господствовало настоящее поле битвы, где по одну сторону баррикад находилась серьёзная религиозная литература, а по другую — слезливые дамские романчики. На тех же полках, где стояли Библия, «Книга общественного богослужения» или «Путешествие Пилигрима в Небесную Страну», уютно пристроились «Джейн Эйр» и «Тэсс из рода д’Эрбервиллей». Может, для обычной старушки данный набор был бы более чем обоснованным, но Сьюзен не была обычной. Пальцы Александра скользили в тон его шагам по разноцветным корешкам книг, пока не остановились на одной из немногих, выбившейся вперёд между Библией и «Тэсс». Небольшая безымянная книга, в тонкой чёрной кожаной обложке, в центре которой был вырезан терновый венец, выглядела изрядно древней, грозящейся рассыпаться в руках. Олдридж с бережностью пролистал хрупкие листы. Каждая страница хранила в себе записанные от руки церковные псалмы на староанглийском. Остановившись на случайной, он прочитал:
Псалом 11
Спаси меня, Отец, ибо стал я праведен, ибо верные — со мной, среди сынов человеческих.Правду говорим мы ближнему нашему, уста наши искренни, и сердце наше чисто —как сосуд, из которого вынули плоть.Истребит Отец уста лживые, и язык колеблющийся, и тех, кто молвил:«Языком мы не победим, ибо уста наши заперты, и Бог — наш Отец».Ради страданий нищих и вздохов богатых восстанет Отец, и сохранит тех, кого уловить хотят.Слова Отца — как огонь на челе младенца, как нож, что режет имя.Ты, Отец, соблюдёшь их, и не отринешь рода сего вовек.Вокруг идут нечестивые, но ничтожные из сынов человеческихнаконец возвысились.
Неизъяснимое впечатление оказали те строки на Александра. В груди его поднялся лихорадочный трепет, пальцы чуть дрожали, и мысли охватило ощущение чего-то запретного и с тем же невероятно притягательного, будто тот лес на картине. Александр взахлёб листал страницы, и каждая фраза на них находила отклик в сердце, наполняя его восхищением. Но, не дойдя до середины, он поразился себе. Как же он мог восхититься «этим»? Всё в этой книжке извращало, разрушало нормы и отравляло сознание. Оно диктовало новые условия, где добро — это порок, за которым следовало наказание, а ложь — проводник к Раю на земле. В миг осознания восхищение обратилось пеплом на тлеющем костре стыда. Захлопнув аспидскую книжку, Александр втиснул её на то же место. Комната неожиданно начинала душить, спрятавшееся за облаком солнце погрузило её в холодное уныние, а стены, подобно схлопывающемуся капкану, начали сдвигаться к центру. Запаниковав, мужчина зачем-то обтёр руки об штанины, словно те сквозь обложку впитали в себя грязь хранимых за ней слов.
— Как?.. Вы здесь, мистер Олдридж? — в замешательстве спросила миссис Мёрфи.
Дрогнув и немедля спрятав растерянность, Александр обернулся и увидел домовладелицу, держащую в руках тазик с разведённым в воде спиртом. Серый платок, которым она этим утром покрывала голову, теперь лежал на широких покатых плечах. Видимо, на этом их визит был окончен.
— Да, — вымученно улыбаясь, ответил Олдридж и подошёл к ней. — Вы меня звали? Давайте отнесу.
— Нет, не звала, — миссис Мёрфи нехотя передала тазик и слабо добавила: — но я совсем не слышала, как вы сюда прошли…
— Наверное, вы были слишком заняты, — смотря в маленькие глазки, вкрадчиво пояснил он, будто пытаясь заставить женщину поверить в его слова.
— Наверное… — в её голосе чувствовалась нотка сомнения. Ещё секунду она смотрела на Александра с полностью оправданным подозрением и только потом повернулась, чтобы вернуться в спальню к Сьюзен.
Безрассудство губительно — даже в такой крошечной деревушке.
Спрятавшись от всего мира в снимаемой комнате, Олдридж промаялся сомнениями и попытками всё для себя объяснить до позднего вечера, а ночью, холодной и безлунной, делал всё то же самое, разгуливая по небольшому полю за домом. Почему всё, что бы Олдридж не предпринимал, шло наперекосяк? Вся его жизнь представлялась искажённой, безнравственной и вывернутой наизнанку. Казалось, что сбеги он от города, от мест, что напоминали о совершённых ошибках, что прими он личину того, кто полностью ему противоположен, как эта самая жизнь заиграет совсем другим красками. После встречи с Софией ему практически удалось поверить в это заблуждение. Но каждый день лишь неумолимо доказывал, что он, надеющийся на столь лёгкий успех, не более чем нелепо ошибался.
Вероятно, это удел всех тех, кто так и не научился жить. Безумцев, убегающих от себя. Александру было уже тридцать пять. Вместо любящей жены у него имелась дурацкая несбыточная идея, вместо игр с детьми — бессмысленные расследования тайн чужих жизней, вместо преданных друзей — козни людям, которых он даже не знал. И ради чего? Ради осознания, что даже самые верующие отворачиваются от Добра и примыкают ко Злу? Разве это помогло ему хоть на шаг стать ближе к желаемому очищению? Помогло стать счастливее?