— Ничего предосудительного. — Томаса, по всей видимости, вдоволь позабавила настолько незамедлительная реакция, поэтому, говоря, он смотрел снисходительно, а тон голоса его сделался успокаивающим. — Вы просто удивили меня. Я и не думал, что такой мужчина, как вы, влюбится именно в такую женщину, как она.
— Я не влюблён в неё, — упустив из вида сравнения, поспешил заверить Олдридж. Однако кого он пытался в этом убедить?
— Правда? Ах, любовь так недолговечна… — лицо Хоггарта вмиг стало печальным, хотя глаза продолжали иронично поблёскивать. — Что заставило вас поменять своё мнение? Неужели она больше не так хороша, добра и сострадательна, как вы говорили?
Ощущение, что его водят за нос, не покидало Александра. Разговаривая с темноволосым красавцем, он чувствовал, что тот ещё более изощрённо применяет те же приёмчики, которыми он пользовался изо дня в день. И теперь, будто жалкая букашка, придавленная камнем Правды, он был вынужден эти приёмчики терпеть на себе.
— Отнюдь, она всё так же прекрасна.
— Но что же случилось?
— Это долгая история, мистер Хоггарт. Скажу лишь одно: теперь придётся воплощать свои планы, не рассчитывая на Софию.
Томас одобрительно улыбнулся и, когда запел хор и у кафедры появился священник с процессией, шепнул Александру на ухо:
— Я рад, что вы отказались от такого пути.
Более неловко, чем в те нелёгкие часы, Александр Олдридж никогда себя не ощущал. Он плохо знал правила проведения литургии и совсем не знал песнопений. Всё, что ему оставалось, — повторять за людьми вокруг. В некоторой мере к такому результату он был морально готов и не возлагал на себя невозможное, однако не мог и представить, что будет сравнивать себя с кем-то. Тому, с какой лёгкой непринуждённостью совершал обряды Томас, можно было только позавидовать, и измученный сам собой же Александр только это и делал. Ему больше не хотелось находиться здесь: ни в церкви, ни в Лаймстоне. Каждая пройдённая минуты становилась пыткой, нацеленной изничтожить дух.
Временами, когда пение гимнов прерывалось монотонными, не вдохновляющими речами священника, Олдридж, сам того не осознавая, хмурился и страдальчески кривил лицо. Куда приятнее стало бы спеть сотни раз «Kyrie» или «Gloria», чем слушать вызубренную, сухую и безжизненную проповедь.
— Потерпите, скоро он закончит, — игриво ухмыляясь, ободрил Александра Томас.
Вскоре, после общей молитвы, у церковного алтаря разыгралась настоящая театральная сценка (по крайней мере так показалось учителю). Началась литургия Евхаристии. Терпение Александра стремилось к нулю. Им овладели разочарование и скука, и он больше не пытался этого скрывать. Выстроенные непомерные ожидания на счёт церкви и её способности даровать очищение ни на йоту не оправдались. Было ли дело в халтурном проповеднике, что не сумел завлечь своими речами потерянную душу, или в скопившейся недельной усталости, но Александр решил, что больше никогда и нигде не ступит на порог церкви. Он долго рассматривал лица людей и не понимал их восторженности. Что заставляло их восхищаться? Что заставляло их испытывать благоговение? В одну минуту Александр и вовсе перестал слушать, погрузившись в свои мысли.
Под церковными сводами запел а капелла чистый сильный женский голос, что паства зачарованно замерла. Александр, вырванный в реальность мощностью тембра, будто жираф, вытянул шею, чтобы разглядеть солистку. У него не было никаких сомнений, что ей являлась именно София — лишь её звонкий и выразительный голос мог так проникновенно звучать, мог взывать к состраданию и милосердию. Стена, которой Александр Олдридж тщательно ограждал остывающее сердце, рухнула под натиском прекрасного голоса. Теперь и он ощутил восторг. Теперь и он растекался в благоговении.
«Вот оно!» — подумал Олдридж. — «Вот оно, чего мне так не хватает. В ней и только в ней я найду то, чего мне не может дать ни одна религия мира. Как же я был прав тогда, когда впервые встретил её!»
Вскоре под аккомпанемент органа хор подхватил скорбное пение, но даже он был не способен заглушить могучий голос Софии. Всё причастие Александр просидел в опустошённости и задумчивости. Что нужно было сделать, чтобы вернуть её доверие? Он не хотел от Софии любви, ведь сам боялся её, но желал от неё всепоглощающей привязанности — а лучше зависимости. Зависимости такой силы, что жизнь без него была бы Софии в немилость.
— И на что же теперь вы способны ради своей цели? — словно прочитав затаённые мысли Олдриджа, по окончании мессы невзначай спросил Томас.
Священник ушёл в келью, потому люди мало по малу принялись расходиться. Александр поднялся, намереваясь найти Софию, однако за ним незамедлительно встал Хоггарт, оказавшийся удивительно высоким.