— Ох, я давно так долго не плакала! У неё голос ангела, — встревоженно перебирая пухлыми пальчиками край платка, подтвердила женщина.
— О ком речь? — уточнил Пол.
— О Софии. Она сегодня пела в хоре, а в конце — соло.
— Она всё-таки пела? Я так рад! — восхитился Голдман, чем стёр улыбку с лица Александра.
— Ты говорил с ней о пении? — ревностно процедил он.
— Да… — неуверенно ответил Пол, боясь развивать тему.
Олдридж вдруг смягчился, прибегнув к хитрости, и сказал с такой искренней улыбкой, на которую только был способен:
— Жаль, конечно, что ты не слышал её сегодня, — многое упустил.
Из-за незаконченного разговора с Полом мучительный зуд непонимания, роющийся голодными мухами в голове, продержался целых два дня, пока на третий, закончившему занятия Александру не удалось встретиться с избегающим его соседом у дверей приюта и поговорить наедине. Обменявшись парой формальных фраз, Александр нетерпеливо спросил:
— Пол, ты же помнишь на чём остановилась наша прошлая беседа?
Голдман ощетинился, но его природная честность не позволила ему ни молчать, ни отвлечь собеседника от неудобной темы.
— Вы, мистер Олдридж, скорее всего заметили, что я прятался от вас эти дни… — начал объяснение Пол и в секунду молчания подошёл к Александру так близко, чтобы только учитель слышал его голос. — Здесь что-то нечисто, и я боюсь, что кто-то узнает о моих подозрениях, — он беспокойно огляделся по сторонам и заговорил совсем тихо: — У стен есть уши. У этих тоже… — после этого Пол многозначительно мотнул головой в сторону приюта.
Олдридж понимающе кивнул и, положив руку на плечо соседа, заговорщически произнёс:
— Мне ты можешь доверять — вместе мы разберёмся с чем угодно. Только дай знак, и я расскажу тебе обо всём, что успел разузнать сам.
Встреча была назначена на полночь следующего дня. Договорившись выйти с интервалом в двадцать минут, что, как они думали, не вызвало бы никаких подозрений, Александр и Пол, прячась в тени безлунной ночи, встретились на запорошённом первым снегом поле за домом миссис Мёрфи. Воздух холодный и влажный обжигал лёгкие и рассеивался клубящимся паром при выдохе.
Заручиться поддержкой такого человека, как Пол Голдман, было для Олдриджа важнее, чем ревность или лёгкая неприязнь. Когда к тебе есть недоверие (а Александр знал, что не все люди поддаются его чарам), лучше иметь дружбу с человеком, которого в последнюю очередь уличат во лжи. Через него можно было бы действовать так, что не приходилось бы выходить на свет, подобно кукловоду, скрывающемуся за ширмой. Оставалось только втереться в доверие, а потому Александр не укрыл ни одной самой поверхностной детали своих наблюдений. Рассказал о поначалу вульгарном поведении сестры Марты, что, безусловно, стало для Голдмана настоящим открытием, однако полностью объясняющим неуместность не так давно упомянутых учителем чулок сестры. Узнал сосед и о сомнениях не только к миссис Мёрфи, но и к старушке Сьюзен, хранящей какую-то страшную тайну.
Но то, что Пол рассказал Александру без утайки, не шло в сравнение тому, что он умышленно укрыл, посчитав слишком важной информацией для чужих ушей. Голдман едва ли представлял, что это знание, полученное отнюдь не самым благородным способом, показавшееся бы кому-то обычным разговоров двух монашек, откажется главным шагом к раскрытию тайны приюта Святой розы.
Однако, невзирая на врождённую любовь к чужим тайнам, Александр Олдридж из последних сил продолжал игнорировать отсутствие прогресса в собственном деле. Милая София ни дня не покидала его мыслей, въевшись в них ржавчиной, на которую, как обычно, не обращают внимания. Александр закрывал глаза на трепетные чувства, что вызывали в нём нежные взгляды и кроткое поведение Софии. В её непосредственной лёгкости таилась необузданная страсть святой, горячо верующей не в самого Бога, а в справедливость небес. Эту страсть хотелось познать, разделить — даже украсть! Присвоить её себе… Но Александр, страшась быть отвергнутым, не спешил познать столь прекрасное чувство и лишь трусливо наблюдал за объектом своего поклонения.
Между тем наступила зима. Дни в Лаймстоне текли своим чередом. Уроки, попытки втереться в доверие сестры Марты и её приспешниц, редкие разговоры с Полом — всё это создавало новый успешный образ Александра Олдриджа, пока старый и израненный бился в агонии из-за бездействия и необоснованных страхов. Он почти не видел Софию. Порой её клетчатая юбка мелькала за окном и ускользала тенью за следующим поворотом. Её голос слышался в коридорах, в классах, на улице, но чаще всего в самих мыслях, напевая по ночам, будто колыбельную, «Agnus Dei».