Конечно, такой хитрой женщине, как миссис Мёрфи, следовало заранее узнать об осведомлённости своего нового жителя в вопросах религии. Однако домовладелица отчего-то была уверена, что нынешняя молодежь, особенно живущая в городах, — сплошь атеисты. И, наверняка, человек, ничего не знающий о священных обрядах, не отличил бы службу обычную от той, что проводилась в тот день в Лаймстоне. Но не Пол.
Голдман никогда не решился бы вести тайное расследование, если не соседство с Александром Олдриджем. Несмотря на первое впечатление, тот отныне мерещился Полу гением, способным найти закономерность там, где, на первый взгляд, её быть не могло. Голдман всецело доверился ему. Их маленькое следствие вселяло в него надежду не только на скорейшее возвращение домой, но и на безопасную жизнь оставшихся в приюте детей. Нужно было доказать, что сестра Марта и её приспешницы: Дороти Рид и воспитательница Анна, имеют отношение к незаконному бизнесу или даже руководят им. Правда, едва ли Голдман осознавал на какой гнойник они с Александром набрели…
Обойдя всю территорию три раза, Пол, проверив в последний раз замок на воротах, подошёл к двери сторожевой пристройки и замер, прислушиваясь. Будто бы издалека раздался чей-то короткий и надрывный вскрик. Затем ещё один, почти неслышный. В тот момент Полу показалось, что тот доносился прямо из-под его ног. Могло ли такое быть?.. Третьего вскрика не последовало, и полный смятения и размышлений Голдман скрылся в пристройке. Скрипнула дверь, тишина поглотила ночной двор.
***
На утро голова Александра болела так сильно, словно всю ночь по ней били молотком. Вчера он долго не мог уснуть. Стрелки часов убежали далеко за полночь, однако Александр, не выпуская из левой руки взявшуюся из ниоткуда бутылочку, записывал в тетрадь сбившиеся мысли. Даже после, лёжа в кровати, он не выпускал наполовину полный сосуд из рук, вертя его в разные стороны, вглядываясь в землистую жидкость, и, наконец, сломившись под навязчивой идей, откупорил пробку. Знакомый запах спирта и пряностей опалил нос. Предвкушение разлилось по всему телу, делая конечности ватными. Александр нетерпеливо облизнул пересохшие губы, поднёс горлышко ко рту, но в миг, когда первая капля была готова упасть с бутылочного стекла, остановил себя. Разум твердил: «Это не выход», и Олдридж впервые к нему прислушался.
Складывалось впечатление, что миссис Мёрфи была причастна к краже не только записной книжки старушки Сьюзен, но и «лекарства» от Софии. Являлась ли её вечерней пропажей похищенная когда-то из комнаты Александра бутылочка? То была лишь догадка, основанная на нервозности домовладелицы и ее отказе от помощи, будто ей не хотелось, чтобы Олдридж знал, что конкретно она искала. Однако найти ответы на эти вопросы Александр решил после того, как разберётся с тем, что на самом деле случилось с Эллой и Эммой.
Небо нарядилось в алый рассвет. Торопясь, Олдридж дошёл до ворот приюта. Нога его вновь разболелась, но этого не замечал. За забором, держа руки за спиной, уже прогуливался Пол Голдман. Увидев Александра, его задумчивость сменилась облегчением. Александр же, пытаясь отделаться от своего напарника как можно скорее, без лишних вопросов согласился на встречу в их месте этой ночью и заскочил в приют.
Какова была радость, когда на учительском столе в кабинете арифметики Олдридж обнаружил закрытую записную книжку, а рядом с ней — затупившийся карандаш! Будто страшась спугнуть удачу, он осторожно взял книжку в руки и, не вчитываясь, пролистал исписанные страницы. Гордыня затмила взор Александра, оттого все слова для него сливались в серые пятна. Но то уже было вовсе не важно. Александр, не приложив и половину своих сил, добился того, чего не мог добиться никто в Святой Розе, — доверия и признания.
Эйфория и триумф даровали крылья, на которых Олдридж парил весь оставшийся день. Только к вечеру он решился открыть книжку вновь. Когда темнота завладела улицами Лаймстона, и во всех домах зажглись окна, Александр, сидящий за письменным столом в своей комнате, дрожащей рукой открыл первую страницу и стремительно принялся за чтение. Почерк Эммы оказался несколько витиеватым и мелким, однако тонкость линий компенсировала трудности разбора. Чего уже нельзя было сказать к концу записи.