По стене постучали. Два быстрых удара и один после паузы были секретным кодом Пола и Александра, говорящим о встрече на полянке за домом через двадцать минут. Олдридж и думать забыл об их утренней договорённости. Отсчитав положенное время, он нехотя вышел в морозную ночь, и мысли его прояснились.
Пол переминался с ноги на ногу и растирал ладонями дрожащие плечи, пытаясь согреться.
— О чём ты хотел поговорить? — приблизившись, спросил его Александр шёпотом.
— Нужно узнать… нет ли в приюте какого-нибудь… подвала, — стуча зубами, ответил Голдман.
— Что случилось?
— Ничего… наверное… — Пол вжал голову в плечи и подул в заледеневшие ладони. — Мне показалось, что кто-то кричал из-под земли. Я в этом не уверен… но проверить бы стоило. На улице никаких лишних входов нет — я утром проверил. Значит… они есть внутри.
— Думаешь, если существует подвал, то в нём кого-то держат?.. — несколько устало уточнил Александр. Новые загадки уже не приносили былого азарта, и только усложняли без того запутанную историю Лаймстона.
— Да, об этом я и говорю… А вы? Вам удалось узнать что-то новое?
— А?.. Нет… — Олдридж задумчиво улыбнулся. — Пока что ничего нового.
***
В ночи приступы становились лишь страшнее. Она отказывалась есть и пить, из-за чего воспитательнице Анне приходилось силой вливать бульон девочке в рот. Она только и твердила о жертвах невинных детей, попавших в злые руки, и, что она будет следующей.
— Девочка одержима, — слышала она знакомый мужской голос, но не понимала, кому он он принадлежит.
— Тогда нужно провести обряд?.. — испуганно произнёс женский голос.
— Да. Нам повезло, что он уже приехал к нам, — ответил всё тот же мужской голос.
Она сидела у холодной стены, поджав на ногах пальцы и закрыв уши ладонями. Голоса шептали ей о скорой смерти, и, казалось, та действительно уже натачивала свою косу.
Глава 9. Заблудший
Еще издавна полнолуние считали временем, когда грань между миром реальным и миром потусторонним стирается. В такую ночь всё вокруг замирало под неумолимым сиянием луны. Дороги, крыши и кроны деревьев покрывались бледным светом, лишённым и капли тепла. Он делал знакомые очертания чужими, рождал новые тени, совсем отличные от дневных, и придавал им зловещую живучесть.
Лаймстон казался беззащитным под этим неподвижным оком ночи. Ветер скользил меж стен, ища щель, чтобы проникнуть внутрь домов. Даже снег, укрывающий землю, сверкал ярче бриллиантов.
Под неустанным серебристым взором Александру спалось хуже обычного. Простынь прилипала к его спине подобно второй коже, одеяло сбилось в ногах, а подушка со съехавшей наволочкой вовсе лежала у подножья кровати. Словно лежа на раскалённых углях, Олдридж метался по постели, мычал и стонал, и голос его тонул в огне удушающей комнаты.
Ему грезилось слепящее утреннее солнце, озаряющее столовую родительского поместья. В центре её расположился большой ореховый стол, за которым впервые за несколько месяцев собралось в полном составе семейство Олдриджей. Во главе его восседал отец Александра, неизменно, холодный и невозмутимый; справа от него пытающаяся сжаться в комочек мать, а слева — сам Александр и его младший брат.
Новая горничная, мелькнув смазанным лицом, суетливо поставила перед Александром тарелки и разложила приборы. Упиваясь напряжённой обстановкой и улыбаясь всё ещё хмельной и нахальной улыбкой, Александр вальяжно развалился на стуле и сложил на груди руки. Более всего его забавлял брат, подражающий флегматичной выдержке отца, но по своей природе, доставшейся от матери, ей не обладающий.
— Грейс, — обратился отец к матери, — почему ты не предупредила, что у нас будут гости?
Его низкий бесстрастный голос больше не пугал Александра, но от этого менее раздражающим он не стал. Александра почти задела пренебрежительность отца и то, кем он его назвал. Тем не менее, улыбка на его губах стала лишь ярче.
— Почему же я — гость, папочка? — с напускной весёлостью спросил он, переводя всё внимание от ничего не знающей о возвращении сына матери на себя.
Отец впился в Александра ледяным взглядом и процедил:
— Потому что мой сын сейчас должен быть в университете, а не здесь.
— Не ругай его, Теодор, — заступилась мать, порывисто положив ладонь на руку отца. — Наверное, что-то случилось… Да, милый?.. — в этот раз она обращалась к Александру. В страдальческих глазах плескалась мольба.
Горечь, не то от похмелья, не то от сочувствия к этой безропотной женщине и её бессмысленным попыткам защитить безрассудного сына, незаметно подобралась к горлу Александра и обожгла язык. Он вовсе не стыдился своей выходки — ему нравилось изводить отца, нравилось видеть его обычно каменное лицо перекошенным от гнева. Однако Александру совсем не нравилось, когда в их с отцом конфликт вмешивалась мать. В те редкие моменты он ненавидел себя за то, что появился на свет, принеся своим рождением лишь боль, страдание и слёзы.