И всё же, проглотив обжигающую желчь, Александр не собирался отступать и развязно протянул:
— Не-а, я решил бросить учебу… Всё же математика — не для меня.
Никто не осмеливался притронуться к завтраку, однако Александр, взяв в руки приборы, с жадностью принялся есть, избегая непонимающие глаза матери.
— И что же «для тебя»? — Отец, предвкушая и без того неприятный разговор, стиснул ладони в кулаки, лицо его застыло в презрении.
— Кино. Театр, — ответил Александр, жуя.
— Он дурачится, Теодор. — Мать сжала рукав отцовского пиджака, будто бы это придавало её словам убедительности.
Воздух в комнате накалился, и Александру становилось всё тяжелее смотреть в сторону слепящего окна. С каждой секундой свет в нём разрастался, уже поглотил стену и готовился вобрать в себя стол и стулья. Младший брат пнул Александра под столом, но тот не обратил на это внимания, — только беззвучно усмехнулся.
— Я не намерен снова слушать этот бред! — Стул издал жалобный скрип, поцарапав паркет, и едва не упал, когда отец поднялся с него. Теперь силуэт мужчины тонул в столпе света, из которого донёсся один лишь голос: — Не смей порочить наш род. Чтобы к вечеру тебя здесь не было. Ты меня понял?
Золотистая вспышка ослепила Александра и тут же погасла, вернув столовой прежние очертания. Он сидел на том же месте, однако теперь стулья вокруг были пусты, из окна на него глядела ночь, а над головой зажглась искусная венецианская люстра, о которой когда-то мечтала мама. В Александре всё ещё бурлило злорадство, торжествующее и возмутительно весёлое.
— Почему ты просто не можешь делать так, как говорит отец? — спросил брат, снова сидя слева от Александра.
— Да потому что я хочу быть собой!
Несмотря на гневный крик, ни один мускул на лице брата не дрогнул. Отчего-то именно сейчас, глядя на него, Александр подметил, что это лицо собралось из лучших черт родителей: мягкости линий матери и пронзительных глаз отца; в то время как его не отражало ни одну из них.
— Тебе во всём потакают, — брат продолжал свой монолог. — Родители готовы тебе хоть пятки лизать, лишь бы ты сохранил честь рода. А чем ты им отвечаешь?.. Позор семьи, — он словно выплёвывал каждое следующее слово. — Выродок… ничтожество…
— Заткнись! — Задыхаясь от ненависти, Александр вскочил со стула. — Не тебе меня учить! Забирайте у меня всё: титулы, деньги, фамилию… Мне ничего из этого не нужно! Я… я просто хочу прожить свою жизнь…
В комнате замерцал свет, и похолодало, будто осенним вечером. На стенах заплясали тени. Отчаянные попытки объясниться не принесли Александру облегчения. Всё больше его затягивало в водоворот эмоций. Брат исчез, лампа заморгала чаще, и в её зловещих бликах родился образ отца. Его красивое, почти нетронутое старостью лицо перекосила гримаса ярости. Зелёные глаза потемнели подобно грозовой туче, ноздри раздулись, жадно и часто вдыхая воздух, а губы изогнулись в горькой досаде.
— Ты ещё здесь!
Александр ощутил себя беззащитным под этим взглядом. Он снова стал тем самым мальчиком, пытающимся угодить своему хладнокровному отцу.
Ноги понесли Александра прочь из комнаты. Он не пытался дать отпор собственным страхам, напротив, — шёл у них на поводу, пока те беспощадно утягивали его в бездну ошибок прошлого. Каждый шаг давался ему с трудом. В один момент его ноги и вовсе перестали двигаться, вынудив застыть в межкомнатной арке. Медленно, будто борясь с потоком шквального ветра, Александр безвольно оглянулся назад, туда, где стоял его отец, но вместо него обнаружил человека, встречу с которым никак не мог ожидать. Нет, даже не человека… Такое определение было бы излишне приукрашенным и льстивым. Под серой нацистской формой и приятной наружностью едва ли скрывался даже монстр…
— Мой друг, кажется, ты припозднился, — сделав несколько шагов навстречу и загородив собой стол и стулья, сказал он насмешливо. — Твои друзья уже давно ждут тебя.
Разум стремился найти объяснение появившемуся немецкому офицеру, однако не находил его. И самым ужасающим стало то, что его лицо слилось воедино с лицом отца, образовав новое, абсолютно безобразное лицо.