— Милая, мы же виделись вчера. Мы вместе живём, вместе спим и едим…
— И что? — перебила София, немного отстранилась и теперь глядела в его глаза. — Мне всегда тебя будет мало… — сказав это, София приподнялась на носочках, положила ладонь на гладкую щеку врача и оставила на другой почти целомудренный поцелуй.
Александра охватила лихорадка. Как иногда бывает во снах, он начал осознавать, что всё происходящее — ложь, но отчаяние и ненависть к конкуренту не прекращали пожирать его стеснённое в груди сердце. Только какими бы сильными не были его чувства, он не мог ни двинуть пальцем, ни что-либо возразить. «Это я должен быть на месте этого равнодушного ублюдка! Я должен обнимать и целовать её!» — отчаянно повторял он в собственных мыслях, и с каждым новым повтором земля всё сильнее ускользала из-под его ног.
Между тем хваткий врач, пристроив руки на бёдрах Софии, осыпал её губы, щёки и шею торопливыми поцелуями. Александр взревел, но не мог его остановить. Вопреки разгорающейся страсти Софии, обвившей его шею руками и беззаветно положившей себя на алтарь любви, врач напоминал потухшую свечу. Его тело напряглось от головы до пят, руки, которые должны с упоением ласкать такие красивые бёдра, наоборот пытались их оттолкнуть, а лицо, пожалуй, служило самым твёрдым доказательством его отстранённости.
— Милая, мне нужно заполнить бумаги, — запечатлев последний поцелуй на щеке, сказал он. — Тем более в любую секунду сюда могут войти.
— Постучатся… — София вновь потянулась к его губам, но врач, схватив за плечи, требовательно остановил её. — Разве эти бумажки не могут подождать? — неожиданно резко спросила она.
— Мне нужно отдать их до вечера.
— Но сейчас обед! — Глаза Софии застелила грусть, и, пытаясь её скрыть, она наклонила голову, защитившись бронёй из коротких кудрей. — Проведи со мной хотя бы ещё несколько минут прежде, чем ты бросишь меня.
К тому времени Александр почему-то забылся, образы вокруг него померкли, и грёза вот-вот грозилась окончиться.
— Ох, снова ты утрируешь, Софи! — Почти не касаясь, врач провёл ладонью по тёмным волосам. — Никто тебя не бросает…
Софию будто бы опалило пламенем. Она, истерично мотая головой, быстро отступила на несколько шагов назад, а в следующий миг уже стояла перед парализованным от испуга Александром, до боли впивалась в его плечи тонкими пальцами и, глядя безумными блестящими глазами, многократно повторяла: «Ты меня бросаешь!»
Александр очнулся в поту. Безмолвная ночь раскинулась за окном, и лишь лунные блики на снежном покрове создавали иллюзию дневного света. Кошмар уже рассеялся, уступив место белому обшарпанному потолку, однако в ушах всё ещё звенел истошный женский крик. Глубоко вздохнув, Александр потёр лицо и, сонно оглядев постель, не обнаружил на ней подушку и одеяло. Они, мирно лежащие на полу, вскоре оказались на кровати, и, забравшись под одеяло, Александр наконец почувствовал, насколько заледенело его тело.
Из мыслей не выходил увиденный сон. С конца, фрагмент за фрагментом, он проносился у Александра перед глазами. Отчий дом, конфликт с отцом, немецкий офицер и мёртвые соратники — всё это было отражением реальных событий, потаённых страхов и чувства вины, слившихся в такую причудливую форму. Однако подобные сны уже не тревожили Александра — канув в небытие, они забывались уже на утро. Потому лишь вторая половина сновидения не давала Александру покоя.
«Какая-то дурацкая игра воображения… — размышлял он в полудрёме. — Откуда ещё взялся этот глупый врач? На его месте я бы ни за что не оставил Софию одну. Впрочем, неважно… Это всего лишь…»
Луна безразлично освещала крыши домов Тихого переулка. Олдридж укрылся от её бледного света, натянув на голову подушку, но не смог продержаться и пяти минут. Вскочив с кровати, он отдёрнул пыльную штору и заметил что-то странное в мутном окне. В его туманной дымке почудился жёлтый прямоугольник с тёмным силуэтом внутри. Этот прямоугольник был ничем иным, как окном дома, где жила София. Боясь её спугнуть, Александр быстро зашторил окно, встал у правого края и, протерев стекло, наконец-то заглянул внутрь.
В комнате Софии действительно горел свет, а она сама, облачённая в нежную шёлковую ночную рубашку, сидела на подоконнике, покачивая стройными голыми ногами, на которые Александр не мог налюбоваться, и, казалось, что-то напевала. Её взгляд был устремлён в небо, лунный свет мягко ласкал фарфоровую кожу. Длинные волнистые волосы струились по её плечам, а ветер игриво перебирал пряди, обрамлявшие лицо.
— Она же так заболеет… — встревоженно прошептал Олдридж, однако предпринимать что-либо не торопился.