— Какой чай предпочитаете? — спросила София, поставив чайник греться. — Правда, у меня есть только чёрный и травяной… — она обернулась, слабо улыбаясь. На лбу в тёплом свете люстры блеснула испарина, которую она тут же поспешила смахнуть рукавом.
— Мне без разницы, — начал Александр и приблизился к тумбам. — Если вы не против, я хотел бы за вами поухаживать. Собственно, для этого я сюда и пришёл. Прошу, присаживайтесь и ни о чём не переживайте, — попросил он и, чтобы придать своим словам убедительности, коснулся женского плеча.
Пока чайник грелся, София явно сомневалась в успехе его идеи. Это было заметно по её напряжённым бровям и рассеянной улыбке.
Александр несколько торопился, но в каждое его действие было строго выверено. Словно прожив в этом доме не один год, он без труда находил всё, что ему было нужно. Только ладони, вспотев, скользили по глазированным чашкам, выдавая напряжённость.
София же не отводила взора. О чём она думала? Эту женщину было невозможно разгадать лишь по глазам. В её молчании клубилось тысячи невысказанных слов. Она всегда была всегда разной: то одухотворенной, по-хорошему блаженной, то забавной, то до потери речи обворожительной, а порой и таинственной. Но сейчас… Сейчас она была похожа на фарфоровую куклу — такую же холодную и красивую.
— Вы очень умелый в этом деле. Неужели все аристократы умеют правильно заваривать чай? — первой нарушила она тишину, когда Александр залил кипяток в заварочный чайничек, тут же виновато поджав губы.
Олдридж посмотрел на неё с лёгким прищуром, однако, выпрямившись и расслабленно облокотившись о столешницу тумбы, сказал:
— Правильно говорят, что в деревне все друг о друге знают… Даже как-то обидно — мне нравилось мечтать о своей загадочности и исключительности, — он тепло улыбнулся, подбадривая смутившуюся хозяйку.
— Нет, вы всё не правильно поняли! — воскликнула София и виновато отвела глаза. — Никто о вашем… титуле… никто о нём не знает.
— И как же, позвольте спросить, о нём узнали вы? Сестра Марта вам рассказала?
— Сестра порядочная женщина и не одобряет сплетни, — София затихала, заломив кисти рук, и после недолгой паузы заговорила вновь: — Это всё я… Это я без её ведома заглянула в ваши документы.
— Что вы хотели обо мне узнать?
Поняв, что вопрос прозвучал слишком резко, Александр быстро поправил себя:
— Простите, я имел в виду, неужели я заинтересовал вас?
Время шло, но он так и не получил ответа. София молчала, разглядывая свои руки, сложенные на столе. Щёки и губы её вернули здоровый розовый цвет, однако глаза печально потускнели.
— Не все аристократы умеют организовывать чайные церемонии. По крайней мере, мужчин этому не учат, — продолжил он. Как бы Олдриджу не хотелось услышать от Софии приятных, тешущих эго слов, но наблюдать за её душевными метаниями становилось так же больно, как резать себя ножом. — Меня научил этому мой сослуживец. Конечно, чаю он больше предпочитал ирландский виски, но и чай у него выходил отменный. Оказалось, до войны он работал дворецким у одного мистера из Палаты лордов, хотя, если бы он нам это не рассказал, мы бы ни за что не догадались. Слишком уж много он сквернословил.
— Так уж много? — уточнила София.
Пусть она всё ещё не смотрела на него, но голос её повеселел.
— Вы и представить себе не можете! Уверен, если кто решился бы записывать за ним всё, что он произносит, то все точки в конце предложений мог бы заменить добротный мат. В общем, такая речь не для нежных женских ушей.
— Поверьте, многие «нежные женские уши» слышали и не подобное. Может, среди городских и аристократии неприемлемо так выражаться при женщинах, но в деревнях никто не будет церемониться.
— Понятно, — произнёс Александр и хитро улыбнулся. — Наверное, поэтому я ни разу не слышал в Лаймстоне ни одной ругани или бранного словечка…
— Я бы могла сказать вам, что в нашей деревне живут сплошь образованные и интеллигентные люди, однако это будет ложью. Правда лишь в том, что вы для них всё ещё чужак. Только безумец, который не задумывается ни о репутации, ни о чужом мнении, решится показать своё истинное лицо перед незнакомцем.