Все это враг внушал мне, чтобы я не открывал свою болезнь врачу и не излечился. Между тем старец видел мои помыслы и мои мучения, но не обличал меня и ждал, когда я открою их сам. Он всегда давал мне наставления, как жить, и отпускал. В конце концов, я с горечью сказал себе: «До каких же пор ты, жалкая душонка, будешь увиливать от лечения? Люди приходят к авве издалека и исцеляются. А у тебя врач под боком, а ты не лечишься?» И воспламенившись сердцем, я встал и сказал: «Вот сейчас пойду к старцу и, если у него никого не окажется, буду знать, что на то есть Божья воля, чтобы я открыл ему помысел». Я пришел, и у старца не было никого.
По своему обыкновению он дал мне наставления о спасении души и о том, как очиститься от скверных помыслов. А я опять постыдился открыться ему и поднялся уходить. Он встал, сотворил молитву и пошел проводить меня до двери. Раздираемый помыслами, сказать или не сказать ему, я шел за ним. Он обернулся и увидел, что меня мучают мысли, тихонько коснулся моей груди и спросил:
– Что там у тебя? Я ведь тоже человек.
Когда авва так сказал, я почувствовал, что он заглянул мне в самое сердце. Я упал ему в ноги и со слезами сказал:
– Прости меня.
– Что с тобой? – переспросил он.
– Разве ты не видишь, что со мной? – ответил я.
– Ты сам должен сказать, – сказал старец.
Тогда я, поборов стыд, исповедовал ему свою страсть.
– Почему же ты так долго стеснялся сказать мне? – спросил он. – Разве я не человек? Или хочешь, чтобы я сам сказал тебе о том, что вижу? Ты вот уже три года ходишь сюда с этими помыслами и не открываешь их, не так ли?
Я признался, что так, снова пал ему в ноги и сказал:
– Прости меня ради Бога.
– Возврайщаяся к себе, – сказал он, – не ленись молиться и никого не осуждай.
Я вернулся в свою келью. Молитву я не оставлял. По Христовой благодати и по молитвам аввы страсть уже больше не мучила меня. Однако год спустя у меня возник такой помысел: «Может, это Бог по своей милости исцелил тебя, а не старец?» Подумав так, я снова пошел к авве, желая испытать его. Когда мы остались наедине, я поклонился ему в ноги и сказал:
– Прошу твое боголюбие, отец мой, помолись за меня о том помысле, который я когда-то исповедовал тебе.
Я остался лежать у него в ногах, а он, немного помолчав, сказал:
– Встань и верь.
Услышав это, я от стыда готов был провалиться сквозь землю. А, встав, я даже не смел поднять глаза на старца и вернулся к себе в келью, изумленный и потрясенный.
Старец сказал: «Кто становится безумным ради Господа, того вразумляет Сам Господь».
Брат спросил авву:
– Что мне не позволяет свободно открывать помыслы старцам?
Тот ответил:
– Врага больше всего радуют те, кто не открывает своих помыслов.
Авва Антоний говорил:
– Я знаю монахов, которые после многих своих трудов пали и сошли с ума. И все потому, что они возлагали надежды только на свои силы и не помнили заповеди: Спроси отца твоего, и он возвестит тебе, старцев твоих, и они скажут тебе (Втор. 32:7).
Он же сказал: «Если б было возможно, то монаху лучше было бы оставлять на усмотрение старцев даже, сколько шагов сделать и сколько капель воды выпить в келье, и спрашивать, не погрешил ли он в чем-нибудь. Допустим, брат нашел в пустыне место отдаленное и безмолвное и спросил духовного отца: «Позволь мне поселиться там, надеюсь, что ради Бога твоими молитвами много потружусь». Но авва не разрешил ему поселиться там, сказав: «Поистине знаю, что ты сможешь там много трудиться, но так как рядом с тобой не будет старца, ты будешь полагаться только на самого себя, в уверенности, что твои труды угодны Богу. И так как ты останешься доволен собой, считая, что совершаешь монашеское дело как следует, то погубишь все свои труды и самый свой ум».
Авва Моисей сказал: «Монах, имеющий духовного отца, но не приобретший послушания и смирения, а сам по себе постящийся или делающий еще какие-нибудь дела, кажущиеся ему благими, не стяжал ни одной добродетели и не знает, что такое монах».