– Подумай хорошенько! – крикнул ему в спину Пантелеймон.
Тот на секунду замедлил шаг, обернулся и приложил палец к губам.
Махнув рукой, Челобитных подхватил рюкзак и толкнул калитку, еле державшуюся на петлях. Вошел во двор, держа оружие наготове. Демонов он не ждал – готовился к встрече с людьми. Демоны – крайний случай; гораздо чаще оказывается, что за происками якобы нечистой силы скрываются обыкновенные человеческие существа.
Проводник оставался темной лошадкой. Никто не мог поручиться в том, что Ступа не состоял в сговоре с местными бандитами. Завлекал доверчивых самозваных ученых в ловушку и оставлял на расправу, имея долю как от жертв, так и от подельников.
Готовый ответить пулей на малейший шорох, протодьякон поднялся на крыльцо.
Все вокруг, однако, словно почуяло опасность и затаилось, не давая ему ни малейшего повода открыть стрельбу.
Пантелеймон осторожно взялся за дверную ручку, потянул на себя. Не заперто. Дверь распахнулась с тонким скрипом, распоровшим безмолвие. Пантелеймон включил фонарь. Он отнюдь не собирался считаться с суеверными страхами своего проводника-недоумка.
Луч света выхватил из темноты грязные сени, обстановкой больше напоминавшие городскую прихожую: драный плетеный коврик, вешалка, какой-то древний не то комод, не то бюро. Для полноты подобия недоставало только паркета: протодьякон ступал по темным от времени, занозистым доскам.
Он отворил очередную дверь и вошел в горницу. Здесь он обнаружил вполне жилую обстановку, но все было покрыто толстым слоем пыли, повсюду виднелась седая паутина. На столе – посуда с окаменевшими остатками пищи, чайник с протухшей водой, у печки кое-как свалены дрова. Керосиновая лампа; диван, на который страшно присесть – до того он грязен и пылен. Кто-то на нем давным-давно ночевал, пытаясь устроиться с комфортом: диван был застелен сбившейся простыней, и подушка с наволочкой, только вот стеганое одеяло словно было само по себе – скомканное, оно свалилось на пол.
На стене – остановившиеся ходики.
Маленький иконостас, от которого остались полочка и четверть свечи. Образа все давным-давно повынесли неизвестные.
…В другой комнате Пантелеймон наткнулся на человеческие останки.
Не скелет – мумифицированный мужской труп. Обнаженный; одежда была сложена рядом аккуратной стопкой, как будто покойный перед смертью разделся сам. Возраст мужчины не поддавался определению, но видно было, что это не мальчик, а господин в солидных годах.
«Господин», – мысленно фыркнул протодьякон.
Фонарного света не хватало, и Пантелеймон вернулся в первую комнату за лампой. Зажег ее, пошел обратно к мертвецу. Присел на корточки, дотронулся до клочьев темных с проседью волос. Присмотрелся к оскаленной гримасе – достоверно судить нельзя, но все говорило о том, что умерший скончался в страхе и ужасе. И никаких следов, позволяющих установить причину смерти, – ни ножевых, ни пулевых ранений; следов удушения тоже нет, и череп цел.
Отравление?
Экспертиза невозможна.
Сердечный приступ?
Тем более не проверить…
Но кто-то здесь явно успел побывать – либо свидетель кончины бедняги, либо некто, явившийся после. Вряд ли покойный самостоятельно вытянулся в струну и сложил на груди руки, после чего отдал Господу душу с выражением страха на лице.
Хотя кто его знает… Разделся же он перед этим – если только его не раздели потом, но зачем, если не взяли ничего, а просто сложили одежду рядом?
Челобитных обругал себя за примитивные мысли – «некто, явившийся после». Конечно, здесь наверняка побывала вся деревня, если в ней, конечно, есть кто живой, хотя как-то не похоже. Но это иллюзия: все население на месте, просто попряталось и затихло. Все всё видели, и все всё знают! Властям не сообщили, ибо власти далеко, и никто не желал с ними связываться. Здесь, скорее всего, вообще позабыли, как выглядит милиционер. Следствия не было, отпевания тоже наверняка не было.
Но почему его не похоронили, а оставили лежать, как есть? Не может быть, чтобы здесь не было кладбища. Может вообще ничего не быть, но кладбище есть везде.
Раздели его или он сделал это сам, и его просто не потрудились одеть?
…Пантелеймон, поразмыслив, пришел к неизбежному и простому выводу – причина в страхе. Он понял это сразу, но счел необходимым рассмотреть остальные возможности. Рассмотрение не привело его ни к чему, зато страхом можно было объяснить все. В избе произошло что-то непонятное, и местные, вероятнее всего, предпочитали теперь обходить ее за версту.
Кто же тогда набрался смелости и уложил труп так, как тот лежал?