И вот, преодолев добрых две тысячи вёрст, я оказался здесь, на Принцессенштрассе, рядом со скромным двухэтажным домиком великого философа. Так, а что они там делают? Оооо, чёёёрррттт!
— Эй, вы! Ротмистр! Перестаньте немедленно! — завопил я, увидя, что сопровождавшие нас драгуны стали совершенно немилосердно колотить в дверь философа прикладами. — Вы с ума сошли? Тут хозяин — почтенный старик; а ну как если он от страха окочурится? Что напишут в Лондоне — что русские казнили Иммануила Канта? Вы этого, *****, хотите?
Моё увещевание подействовало, и грохот прикладов затих. Вскоре дверь отворилась, и пожилой слуга, подобострастно кланяясь, пропустил нас внутрь.
Итак, через дверь с Принцессинштрассе мы попадали в прихожую. Домик Канта оказался довольно-таки маленький, и мебели внутри было не много. Все просто, как и положено настоящему философу (ну, кроме последователей Эпикура, разумеется.). Кстати, минуя слугу, я почувствовал явственный запах вишнёвого ликёра, так что, по меньшей мере один «эпикуреец по духу» тут всё-таки имелся.
На нижнем этаже слева от прихожей располагалась лекционная аудитория, напротив прихожей — кухня, справа от нее — комната кухарки. На втором этаже также имелась прихожая, рядом с ней в передней части дома — столовая, направо — гостиная, а за ней со стороны сада — спальня, библиотека и кабинет. В мансарде были три каморки и комната слуги… В лекционной комнате — помещении размером примерно 7 на 5 м были установлены стол и стул для лектора, скамьи и столы для студентов. Так как аудитория не отличалась большими размерами, в ней поставили только два ряда длинных столов, за которыми могли сидеть 16 человек. Остальные студенты размещались на простых скамьях без столов. Также лектора могли слушать и те, кто находился в небольшой прихожей.
имелся камин. В темные зимние месяцы зал освещался свечами. Они дымили, и серый налет от них оседал на стенах, окрашенных белой известью. Из открытой кухни доносился запах еды и мяуканье кота, придавая этому жилищу философа совершенно неакадемическую атмосферу.
Хозяин оказался маленький, худенький старичок, весь отменно седой и очень вежливый. Разумеется, нежданный визит высокопоставленного гостя должен был выбить его из колеи, о чём он, однако, не подал никакого, даже самомалейшего знака.
— Рад видеть вас, господин Кант! Прошу извинить за столь внезапный визит и за те хлопоты, что создали вам мои сопровождающие. Надеюсь, ваша дверь не пострадала — приветствовал я его.
— О, вот не ожидал… Чего только не случается с человеком, который так долго живёт на свете? Не ожидал снова увидеть город под властью русского императора, однако, всё произошло так, будто бы повторяется история моей молодости!
Кант говорил скоро, весьма тихо и невразумительно, да ещё и по-немецки; и потому приходилось мне слушать его с напряжением всех нервов моего не самого острого слуха.
— Надеюсь, вы не испытали никакого неудобства от присутствия наших войск, ни сорок лет назад, ни сейчас! — немного неуклюже изрёк я.
Старик отрицательно покачал головой.
— О нет, разумеется, нет. Тогда, при Старом Фрице, русская оккупация для нас, кенигсбержцев, скорее означала освобождение от старых предрассудков и обычаев. Русские солдаты были дисциплинированны, а офицеры ценили все красивое и хорошие манеры. Резкая разница между знатью и простолюдинами смягчилась; французская кухня заменила нашу тяжеловесную немецкую в домах состоятельных людей. Русские кавалеры задавали стиль общения, и галантность стала обычным делом! В моду тогда вошло пить пунш. Обеды, балы-маскарады и другие развлечения, почти неизвестные в Кенигсберге ранее из-за неодобрения церковью, стали происходить много чаще прежнего. Многие видели в этом упадок нравов, но я считал, что новый, более свободный и более светский образ жизни, воцарившийся в Кенигсберге, есть предвестник нового времени….