Я не знал, что делать.
Филактерия была так близко и в то же время далека как никогда. Я понял, что не смогу что-либо противопоставить этому существу. Да я даже не знаю, что это такое! Не могу классифицировать его, не могу понять какой магией он пользуется.
Хозяева, прежние хозяева, дали мне много знаний по видам магии, по правилам построения заклинаний, по системам противодействия колдовству. Но виденное там, в той ложбинке, просто перечеркивало напрочь все полученные знания.
Ни одного сходства, ни одной зацепки. Ни одна школа магического искусства не признала бы творимые тогда заклинания своими. Аксиомы волошбы, такие простые и понятные, казавшиеся такими незыблеммыми, были разрушены и растоптаны в той тридцатисекундной заварушке неведомым мне существом. Будь я живым человеком, то, наверное, счел увиденное галлюцинацией, вызванной близким и недавним ядерным взрывом. Но, увы, я уже год с лишним не числюсь в живых, а мой немертвый мозг не подвержен каким-либо психическим заболеваниям. Можно сказать, что в этом плане у меня железное здоровье.
Я размышлял над проблемой весь остаток дня и всю ночь. Благо, беспокоиться о таких низменных вещах, как питание и питье, мне было совершенно не нужно. Мои оставшиеся рыцари смерти, четверо моих созданий, безмолвными статуями замерли вокруг, и лишь глаза, непрерывно скользящие то вправо, то влево говорили о том, что в этих громадинах есть жизнь. По крайней мере ее некое подобие.
Утро принесло новые проблемы. Проблемы, которые говорили мне: «Не затягивай с филактерией!».
Я взглянул на небо и в мозгу всплыли слова прежних хозяев. Все их страхи, их суеверия, их слабости. Они боялись такого неба. И этот страх волей-неволей, с каждым их словом, с каждым несказанным словом передавался мне. Все их недомолвки, обрывки фраз выдавали, насколько они боятся того, что сейчас происходило наверху.
Я рывком встал с бревна, на котором просидел всю ночь. Мои создания зашевелились, обратив взоры на меня. Нет, их время придет позднее. Сейчас требуются совершенно другие мои таланты. Те, которые время от времени я применял в той жизни. На Земле.
Мысленно приказав рыцарям смерти оставаться на месте, я пошел в сторону реки. Время для размышлений закончилось вместе с рассветом местного солнца.
Сабвей -2
Господи! Мамочка! Как больно! За что?! Просто убейте! Аааааа!
Его резали ножом. Наживую. Острая сталь отсекала пальцы на левой руке. Необратимо, резко. Один за другим. Сначала мизинец. И это было неожиданней всего.
Завязанные непроницаемой для света темной тряпкой глаза не давали осмотреться. Он только почувствовал, как зажали его руку в чем-то твердом, как стальные щипцы вытянули вперед пальцы. А потом стук и через мгновенье резкая боль заставила зайтись неистовым криком. Одернул было руку — боль была именно оттуда, но ее крепко сжимали невидимые тисы. И еще раз стук металла о твердую поверхность и вновь боль другая, в другом пальце, но такая же адская, проникающая, от которой кровавые искры в глазах.
Он понял, что это стучит. Клинок с размаху врезается в столешницу, раз за разом отсекая ему пальцы.
И снова он слышит этот стук. И снова боль заставляет визжать, молить о пощаде и дергаться, пытаясь вырваться из зажимов.
Еще несколько дней назад он был с людьми, на ставшей ему привычной базе. А теперь она разгромлена, а он попал в плен к эльфам.
Его бросили в подвал, который хоть и находился где-то под землей, но сквозняки были такие, что создавалось впечатление, что каземат находится на крыше. К тому же, из освещения был только факел в начале коридора, поэтому даже оценить, где он находится Сергей не мог.
Впрочем, скоро и это изменилось в худшую сторону. Через несколько часов после заточения, в его камеру ворвалось несколько эльфов и ни слова не говоря завязали тряпку на глазах. Закрутили на руках тяжелые оковы, после чего, буквально врастяжку натянули их, прижав вплотную к ледяной стене.
А сейчас, спустя долгую бессонную ночь, привели его в другое, теплое помещение и теперь отрубали у него пальцы. Молча. Они ничего не спрашивали. Ничего не говорили. Только иногда, в промежутках между криками, Сергей слышал скрип пера о бумагу. Эльфы все записывали. Зачем? Для чего?
Но эти вопросы выветривались из головы после очередного отсеченного пальца.