– Смотри, он делает свои первые шаги!..
– Даниэль, спасибо, что помогаешь мне. Ты такой молодец…
– Милый, ты что опять подрался?..
– Сынок, держи руки перед собой – это называется блок…
– У тебя так много друзей, береги их…
– У тебя доброе сердце, Даниэль, сохрани его таким для меня…
– Снова получил? Ты никогда не изменишься…
– Но, знай, милый, мама и папа тобой гордятся…
Память от утерянного детства вернулась ко мне. Я вспомнил прежнего себя, и ко мне пришло осознание. Вернувшись в реальность, я лежал в какой-то канаве со своим ножом в брюхе и весь в собственной рвоте.
Я с трудом оперся на стену, оторвал часть одежды и, не вынимая нож, обмотал рану. Шаг за шагом я ковылял вдоль стены, потихоньку истекая кровью. Забыв о предосторожности, я побрел домой напрямую – по дороге на меня наткнули силовики, подумавшие, что я жертва беспорядков, и оказали мне помощь.
И я был бы рад, если там и скончался, но утром я очнулся в госпитале. Большинство коек были заполнены: каждый лежал с ранами от беспорядков и их последствий; кому-то просто не повезло.
Мои живот был перебинтован, а ко мне шли несколько капельниц. У меня случилась вспышка гнева из-за воспоминаний в госпитале, и решил выдернуть их, но на пол пути меня остановила острая боль и, кажется, я сам. Ко мне подбежал медбрат и запретил двигаться. По его словам, меня несколько раз зашивали, и следующие сутки я просто спал.
Меня все еще бесило мое бездействие и беспомощность, но теперь это казалось чуть слабее, и мне было проще себя сдержать, хотя пару раз я сорвался на медсестру. Как только я реабилитировался, меня с радостью отправили домой, где меня ждал мой новый ад.
От лекарств и обезболивающих я впервые отдохнул от голосов. Правда, когда кончился тот маленький запас, что мне дали в больнице, меня стало трясти. Голоса вновь стали подстрекать меня, а если мне удавалось уснуть я видел, ту кошмарную ночь. Я стал ненавидеть себя и еще больше то желание, что с трудом сдерживаю.
– Зачем ты сдерживаешься?..
– Давай прибьем еще одного, а потом отдохнешь?..
– Тебе все равно не спрятаться…
– Тебя на долго не хватит…
– Я НЕ МОНСТР! – крикнул я на всю палатку, сдерживая судороги руки. Самое печальное, что в колонии, уже привыкли к крикам.
Прошло несколько дней, я не выходил даже за пойками. Группировка Фабьена продолжила подражать мне, но меня это уже не волновало. Сегодня он решил меня проведать, но увидел лишь мою ломку: я лежал на земле в собственной рвоте, с судорогами почти по всему телу; зубы били барабанную дробь, искусывая еще не зажившую губу; все мои кисти были искусаны, а ногти погрызены; в луже рвоты плавали вырванные пряди волос; я старался сдержать себя, плакав уже давно засохшими слезами.
– Твою мать… – Фабьен аккуратно подошел ко мне, стараясь не наступить на рвоту. После он что-то достал из внутреннего кармана, а после поджег и положил в мой трясущийся рот. – Затянись пару раз, станет легче. Он придерживал косяк, пока я старался сделать такие тяжелые для меня затяжки. Не знаю, что это было, но мне это помогло.
Я самостоятельно встал, и поблагодарил Фабьена. Он не спросил, что со мной произошло. Когда Фабьен уходил, он сказал, что группировка будет поставлять мне дозу наркотиков, если от этого зависит мое состояние. Тогда я и подсел на эту гадость. Каждый раз, когда меня трясло, я вкалывал в себя все новую дозу. Я делал это не из доброй воли, а лишь, чтобы не слышать своих демонов.
Спустя неделю, такой жизни на моих руках не было живого места. Я даже перестал выходить на улицу, и, кажется, силовики совсем забыли про меня в этой неразберихе. Для группировки Фабьена мои жестокие убийства стали, чем-то вроде щита. Со временем им пришлось имитировать меня всё чаще, а когда я вовсе стал затворничать и сидеть на игле, про меня забыли.
Кажется, там появились и свои психи, что ловили от этого кайф, а силовики начали наконец «брать» их. Это было больше похоже на отстрел «при оказании сопротивления» – и они наверно имели на это полное право из-за введённого военного положения. Наркоторговцы и сами начали расправляться со своими «провокаторами», зачищая следы, и подозревать своих подельников.
Фабьен предупреждал к чему это ведет, но мне нужна была лишь новая доза, чтобы заткнуть одни голоса другими. Его терпения хватило ненадолго, а после он «расторгнул со мной договор», теряя контроль над ситуацией. За былое сотрудничество и из-за жалости ко мне он пообещал не разглашать информацию.