— Прошу вас не шевелиться, мадам, — с профессиональной холодностью проговорила та, затягивая шнуровку так, будто мстила за всех женщин мира сразу.
Бланш ловила ртом воздух и мысленно клялась: если после этого останутся хоть какие-то органы, способные функционировать, она подаст в суд на само время.
— Ох, как же вас затягивать приходится… — проворчала служанка. — Уж не в немецких ли краях вы так вольготно ели?
Немецкие края… Да, конечно. Москва, середина двухтысячных, лучшая шаверма у метро — эталон «немецких краёв».
Она бросила взгляд на детей.
Вера, облачённая в слоистые юбки, кружево и кофту с высоким воротом, вертела перед зеркалом плечами и с видимой гордостью крутила пояс.
— Мам, ты посмотри! У меня талия, как у фарфоровой куклы!
— Это потому, что ты и так полдня ничего не ешь, — хрипло выдохнула Екатерина, пытаясь втянуть живот. — Не радуйся раньше времени, завтра ты этот корсет возненавидишь.
Илюша же с восторгом рассматривал свои штанишки с подтяжками и белоснежную рубашку с кружевным воротником. На ногах у него красовались лакированные ботиночки.
— Я похож на принца!
— Принц на выданье, — усмехнулась Екатерина, утирая пот со лба.
Служанка, закончив свои пытки, отступила, с удовольствием оглядев результат.
— Вот теперь — барышня! Сразу видно, благородная особа.
Да, благородная.
Особенно в душе, где хотелось сесть на пол и заорать: «Верните мой спортивный костюм и тапки, мрази!»
Но снаружи Бланш держала лицо. Она вообще мастер держать лицо.
Когда тебя разводит муж, когда у тебя на руках двое детей и работы — как у трёх человек, не такое научишься скрывать.
Она подошла к зеркалу.
Женщина в отражении смотрела на неё с плохо скрываемым шоком.
Платье из густого зелёного шёлка, длинные рукава, манжеты с вышивкой, корсет, подчёркивающий талию. Волосы — уложены, с лёгким намёком на небрежность, но строго по моде.
Только глаза выдавали всё.
Скепсис.
И то самое "вы там вообще охренели".
— Ну и что дальше? — спросила она, разглядывая себя, как экспонат.
— Дальше — визит к начальству, — ответила служанка, поклонившись. — Вас ждёт господин инспектор.
О, это уже знакомо. Инспекторов она видала. Они, знаете ли, даже через сто лет одинаковые.
---
Петербург 1902 года встретил их как положено.
Сыростью, мостовыми, где извозчики злобно поглядывали на прохожих, запахами дыма и угля, криками торговцев и нескончаемым шорохом колёс по брусчатке.
Город был прекрасен.
Но по-своему, как старинная карта: величественный, но в каждом углу — подвох.
На улицах витали ароматы кондитерских, тут же перемешиваясь с дурнопахнущими стоками.
Небо свинцовое, на Неве — промозглая сырость, в воздухе — предчувствие снежной каши под ногами.
Их посадили в закрытую карету с мягкими сиденьями. Илюша, в восторге, прилип к окну, Вера с независимым видом забралась в угол, закинула ногу на ногу (чем тут же заработала взгляд служанки, как будто лично оскорбила мораль всей империи), а Бланш молча рассматривала город.
— Мам, а нам тут жить придётся? — спросил Илюша, выдохнув на стекло и начав рисовать пальцем сердечко.
— Похоже на то, зайчик, — усмехнулась она, натягивая перчатки. — Вот только я пока не поняла, в дурдоме мы или в музее.
---
Они прибыли в дом, где располагалось местное отделение полиции. Дворец, если честно. Огромные двери, лестницы с коврами, резные перила.
И она сразу поняла: тут, видимо, за шпионами следят не хуже, чем за котлетами на рынке.
— Вас ждёт господин Корвин-Круковский, — сообщила им сопровождающая, жестом показывая на дверь.
— Корвин-Круковский, — повторила Екатерина, чуть качнув бровью. — Звучит так, будто этот господин рождается в цилиндре и со шпагой.
Она вошла первой.
Вера покатила глазами, но пошла следом, таща за руку Илюшу.
---
Кабинет поражал размахом: тёмное дерево, стеклянный шкаф с делами, в центре — огромный стол, заваленный бумагами. У окна стоял мужчина.
Высокий, плечистый, с волосами чуть темнее пшеницы, в форме, идеально подчёркивающей военную выправку. Короткая борода, ухоженные усы и взгляд, который, кажется, прожигает насквозь.
Он медленно обернулся, и Екатерина мысленно выругалась.
Ну вот он, конечно. Начальство.
— Екатерина Алексеевна Бланш, полагаю? — голос у него был низкий, чуть хрипловатый, с растягиванием слов, как у тех, кто привык, что его слушают внимательно.
— Ага. Живая, здравая, слегка охреневшая. Всё как положено.
Он не улыбнулся. Совсем.