---
Домой они вернулись за полночь, все измученные, но с разными эмоциями.
Илюша, наивный ребёнок, радостно обсуждал, как угощался пирожными и как видел живого скрипача.
Вера, закатив глаза, бросила:
— Мам, этот вечер — худшая часть моего косплея. Они все как из музея вылезли.
— Вера, дорогая, мы здесь надолго, — мрачно заметила Екатерина, сбрасывая с себя туфли, которые за вечер превратились в орудие пыток.
— Ну тогда я требую выделить мне личного кучера и вторую порцию лимонных пирожных, — огрызнулась дочь.
— Вот подрастёшь — будешь требовать. А сейчас — марш в постель, принцесса эпохи модерн, — хмыкнула Екатерина.
Илюша тут же полез с ней обниматься:
— Мам, а ты теперь сыщик? Как Шерлок Холмс?
Она устало рассмеялась и притянула его к себе:
— Наверное, зайчик. Только у меня вместо трубки — дети на руках, а вместо лупы — инстинкт матери-одиночки.
И поверь, он намного страшнее.
---
Когда дети уснули, Екатерина вышла на балкон, где пахло снегом и дымом, и глянула на тёмные крыши Петербурга.
Город жил своей жизнью, шептал тайны во тьме, и где-то там, в этих окнах, бродил маньяк-попаданец.
Она медленно выдохнула в ночной воздух и усмехнулась:
— Ну что, Петербург, держись.
Мама Бланш идёт по твою душу.
И внутри у неё было только одно чувство —
Чёрт, как же ей это всё нравится.
Глава 6.
Глава 6
Петербург утром — это отдельная форма издевательства.
Промозглый ветер, шершавый снег под ногами, лошадиное эхо на мостовых и непроснувшиеся лица прохожих, которым до тебя нет дела.
Екатерина Бланш, натянув на голову платок (боже, как же неудобно без шапки с помпончиком, на которую она раньше так плевалась), шла по набережной, уводя за собой Илюшу.
Вера осталась в пансионе — "временно в целях конспирации", как выразился Корвин-Круковский, но на деле — чтобы дочь не сожгла весь дом экспериментами с костюмами.
— Мам, а ты куда? — наивно спросил Илюша, уютно устроившийся в шерстяном пальтишке и шапке-ушанке (да-да, в такой здесь дети — как положено, по моде).
— На разведку, Илюшенька, — хмыкнула Екатерина, сжимая в кармане тонкие перчатки, словно пистолет.
---
Дом Виктора Рябинина оказался не столько домом, сколько замком.
Высокие кованые ворота, два этажа с мансардой, окна, прячущие взгляды за тяжёлыми шторами, и запах старого дерева, даже с улицы чувствующийся через щели.
Екатерина задумчиво осматривала фасад, прикидывая, где тут лучше проникнуть, но её размышления прервал скрип калитки.
— Простите, сударыня, что вы здесь забыли? — строгий голос за спиной, и Екатерина резко обернулась.
Перед ней стоял дворецкий. Классический, будто его нарисовал сам Гоголь: худой, высокий, с лицом, будто вырезанным из дерева, и взглядом, в котором читалась вечная усталость от глупости окружающих.
Она мгновенно состроила наивную улыбку.
— Ах, простите! Я новенькая в этом районе, а мне сказали, что именно здесь живёт известный коллекционер, господин Рябинин. Не удержалась — захотела полюбоваться на особняк.
Глаз дворецкого подозрительно прищурился.
— Господин Рябинин не принимает посторонних без приглашения, сударыня.
— О, конечно, конечно! — с подчеркнутым восхищением затараторила Екатерина, изображая глуповатую вдову. — Я ведь и не надеялась попасть внутрь! Просто… — она кокетливо вздохнула, — такая красота, ах! Пожалуй, в следующий раз отправлю муж… то есть, брата своего, чтобы он попросил разрешения на экскурсию.
Вежливо кивнув, она развернулась, потянув за собой Илюшу.
Но, уходя, всё же бросила через плечо:
— Какой замечательный дворецкий у господина Рябинина! У вас, должно быть, здесь самая интересная работа в Петербурге.
И, не дожидаясь ответа, бодро зашагала прочь, пока Илюша не спросил шёпотом:
— Мам, ты опять шпионила?
— Нет, зайчик. Я работала, — усмехнулась Екатерина. — А ты только смотри по сторонам внимательнее.
— Мам, а ты прям как Бэтмен, — мечтательно выдал Илюша.
Она рассмеялась:
— Ну, Бэтмен — это громко. Скорее, Женщина-Плащ-Пенсионный-Фонд.
---
Вернувшись домой, Екатерина застала у дверей не кого-нибудь, а Корвин-Круковского.
В своей форме, будто нарочно вычищенной до блеска, с ледяным выражением лица.
— Я вас ждал, мадам Бланш, — без лишних предисловий сказал он, когда она отперла дверь.
— А я-то думаю, отчего у подъезда так похолодало, — пробурчала она себе под нос, впуская его внутрь.