Она предсказала то, что совершится в человеческом сознании и душе 100 лет спустя.
Человек страстно всмотрится в самого себя огненными духовными очами, если говорить высоким слогом, и не одиночество свое обнаружит, а сопричастность, сродство небесному, беспредельной свободе космоса.
И на склоне ее жизни все еще стоит перед ней страшная картина, увиденная когда-то в юности: Лаокоона душат, а его детей терзают, ломая кости, неправдоподобно толстые змеи с раздутыми, тупыми, как свинячьи рыла, головами. По-разному объясняют причины гибели Лаокоона и его детей. То ли за свою проницательность он был наказан богами, то ли за нарушение жреческого обета безбрачия. Она же толкует эту аллегорию совершенно иначе. Лаокоон ради своих детей пытался преодолеть безрассудность и тяжесть земного мира. Но всё напрасно: инертность земли непреодолима. Вспоминая его упрямый и волевой профиль, искаженный душевной и физической мукой, она с ужасом предвидит и свою судьбу — нет, она изовьется и выскользнет из-под мускулистых, ухватистых змеиных колец. Избавится в конце концов от тисков «великой змеи иллюзии» и других убедит, заставит их не смиряться, уговорит хотя бы и с помощью хитрости. Ее письменный стол и старомодное кресло с потертыми подлокотниками резко выделялись на темном фоне зашторенного окна. Солнечный свет, просеянный плотной тканью, падал на поверхность стола. Казалось, крышку стола покрывает тончайший слой фосфоресцирующей пыли. Вероятно, благодаря сочащемуся светом столу и контрастирующему с ним мрачному пространству комнаты создавалось впечатление глубинности и иллюзорности, потусторонности навыворот — это ее возбуждало, приводило в состояние творческого экстаза.
К сожалению, ее эзотерические силы были теперь уже на исходе, однако ей были все еще подвластны прежние чудеса и невидальщины: она могла вызвать невесть откуда звуки рояля, серебристые трели флейты, стук в стены и окна, разбойничий свист. Кое-что, вероятно, по-прежнему повиновалось ее воле. Она вспомнила, как гоняла, бывало, по комнатам своего «ламаистского монастыря» огненные сияющие шары, восседая спокойно и неподвижно за письменным столом над рукописью «Изиды без покрова».
Она — не Лаокоон, ее не так-то легко придушить. Она освободит своих духовных чад от эгоизма, предвзятости, бездумия, которые искажают все вокруг, как кривые зеркала. Люди обретут в себе гармонию и порядок, необходимые для их дальнейшей эволюции, для их небесного предназначения и восхождения к незримому Богу через череду перевоплощений.
Перед мудростью Востока она испытывает непритворное благоговение, но и робость тоже, даже страх: вдруг окажется, что не по Сеньке шапка? Потому-то и появились в ее жизни гималайские махатмы — ее наставники, советчики, защитники. Это Великие Учителя Востока, старшие братья, духовные водители человечества.
Они вышли из своих тайных убежищ, открылись некоторым из ее наиболее «продвинутых» учеников, даже вступили в переписку с ними. Именно они, хранители сокровенного знания, поддерживают живой огонь веры.
Они мудрецы, а она — чародейка, безошибочно обнаружила их присутствие на земле — разве это уход от жизни? Творческие претворения сновидений и мечтаний более реальны, более существенны, более истинны, чем эта мелькающая перед глазами размалеванная повседневность с проявлениями пошлого благоразумия и суеты. В ее фантазиях есть настоящие вес и мера, вкус есть, в конце концов. Ее душа сольется с великой душой космоса. Эта мысль радовала, дополнительно возбуждала.
Резкая боль в боку заставила ее по-бабьи охнуть и тяжело повернуться на спину. Вместо неба — деревянный потолок. Не случайно ведь Иисус по земной биографии — сын плотника. Возвела ли она стены своего дома? Вряд ли… Сказано многое, а результаты незначительные. Горстка людей.
Несмотря на то что ее новое слово имеет древность нескольких тысячелетий. А еще говорят: крепок человек задним умом. Неправда это!
Посему — никаких траурных торжеств, никаких шествий, никаких радений! Ее последний маршрут в последнем воплощении — станция Ватерлоо, а оттуда в Уокинг, где находится лондонский крематорий. После кремации ее прах, как она уже распорядилась, разделят на три части и в урнах доставят в Нью-Йорк, Адьяр и Лондон. Ведь Нью-Йорк — колыбель ее теософской деятельности, Адьяр — ее алтарь, а Лондон — ее могила. Эти урны будут стоять в ее личных апартаментах, там, где она жила и творила, и эти комнаты останутся с момента ее смерти нетронутыми и необитаемыми. Ее последнюю волю конечно же исполнят. Вспомнят, она убеждена, и божественные слова Кришны из Бхагават-гиты: