В следующий миг тварь содрогнулась всем телом, наконец сбросив Кевина с себя, и из горла ее вырвался пронзительный визг. Повернула голову к Филипу, нанесшему удар.
Меч бы сейчас в руку! Кевин шарил пальцами и нащупывал лишь мокрую грязь.
Тварь распахнула пасть, чтобы начать жуткую песню…
Оттолкнувшись от земли, он заехал ей кулаком по скуле. Красивая головка дернулась, в коротком вскрике — удивление и обида. Кевин ударил еще.
Он видел, как летает вверх и вниз меч Филипа, рубя руконоги. И как с нежданной прытью дернулось огромное брюхо, сбивая друга с ног, придавливая к земле.
Подскочив, Кевин снова врезал твари. Так, что изо рта ее вывалился язык, а глаза закатились. Хотел сжать проклятую голову руками, чтобы раздавить как орех, но руконоги уже метнулись к нему, блестя когтями, и все, что он сумел, это ухватиться за кончик монструозного языка.
Упал, уклоняясь от мелькнувших сверху лап, перекатился, вскочил, отбежал. В пальцах все еще был зажат кусок упругой плоти, трепещущий, словно сердце. Он покрепче ухватил его обеими руками.
Тварь потянула в одну сторону, пытаясь освободиться, Кевин — в другую. Язык задрожал между ними, натянувшись, как канат на деревенском соревновании, мышца футов пять длиною, вся в наростах, противоестественно прочная. Язык прямиком из ада.
Каблуки сапог чертили борозды в грязи — тварь волокла его за собою к канаве, как ни упирался. Не страшно. Пусть утянет хоть на дно омута — он не отпустит. Попробуй теперь спеть, певичка!
Рядом вскарабкался на четвереньки Филип, помотал головой, все еще полуоглушенный. Потом пополз за клинком, который отшвырнуло далеко в сторону.
— Беги же! — крикнул Кевин. Мускулы горели, пот тек ручьями, кусая раны. Главное — держать.
Водная могила была уже близко — или там ждет дыра в преисподнюю? Луна ярко освещала мир, с которым он мог сейчас распроститься. Выбеливала стены домов, зажигала в грязи серебряную вспышку.
Задние лапы твари стояли уже на краю канавы… А потом она бросилась вперед, на него. Сбить, задавить весом.
Кевин тоже бросился, и тоже вперед. К сияющей точке. Нагнулся, разжав одну руку. Зачерпнул пальцами грязь…
Тварь уже рядом, заслонила небо. Когти скребутся у глаз, вонь мертвечины…
…И сжал их на рукояти меча.
Кевин дернул к себе язык и рубанул с размаха, как можно дальше.
С диким криком тварь отшатнулась назад. Она мотала головой, обезумев от боли, обрубок языка болтался, как у бешеной собаки.
Почти половина его осталась у Кевина. Почуяв победу, он отшвырнул отсеченную плоть, сжал рукоять обеими руками. Меч взлетел в воздух, готовый разить.
Его опередил Филип. Выпад — и серебряный клинок пронзает раздутый мешок туловища, выпуская наружу фонтан вонючей жидкости. Заставляя тварь завопить и, в страдании и панике, заметаться по улице.
Сперва отлетел к стене его друг. А потом что-то упругое и холодное ударило Кевина в бок, швырнув на землю. Грязь приняла его, залила глаза, забилась в ноздри.
Тьма… Падение оглушило, выбило воздух из легких. Он сжал пальцы, с благодарностью ощутив в хватке твердость металла. Не выпустил!
Рядом хлюпнула жижа, что-то влажно скользнуло по спине… Кевин взлетел в воздух как подброшенный, отчаянно, вслепую рубанул воздух. Его клинок не встретил сопротивления.
Когда он протер глаза, твари рядом с ним не было. Филип валялся у стены, а она… Она стояла посреди улицы, глядя то на него, то на Кевина, будто выбирая.
Собрав остатки сил, Кевин вскинул меч и рванулся вперед, к финальному столкновению. На нее. Из груди вырвался крик — вопль человека, дошедшего до предела.
И тварь повернулась и побежала. Прихрамывая, переваливаясь на оставшихся руконогах, с обиженным плачем на губах. Оставляя в грязи полосу мерцающей слизи. Кевин преследовал, оставляя на раздутом туловище порез за порезом. Беги, трусливая сука, спасай свою жизнь. Нельзя было дать ей ни мига передышки.
Издав последний жалобный стон, тварь скользнула в канаву. Темная жижа поглотила руки, груди и раздутое брюхо, сомкнулась над тушей с мягким чмоканьем, — и разгладилась.
Кевин подошел поближе на негнущихся ногах, держа меч острием вниз, готовый разить.
Но ни следа чудовища было не разглядеть в грязной канаве, узкой и такой мелкой, что, решившись испробовать глубину клинком, Кевин наткнулся на дно, опустив меч едва ли наполовину.
Обычная вонючая канава, круги на поверхности — лишь от его меча. Как будто все, что только что произошло, было мороком, насланным на них Тьмутенью.