VI.
Кевин вдруг понял, что не в силах больше смотреть на тупые рожи и слушать тупые разговоры. Ищейки, увлекшись трепотней, не спешили убраться к Червивому Бо.
Их голоса преследовали его сквозь перекрытие, напоминая то блеяние скота, то собачий лай. Ничего, наверху он будет сам по себе. Один, как и следует.
На вершину башни вела винтовая лестница, такая узкая, что плечи его задевали стены. Прежде чем перенести вес на новую ступень, Кевин пробовал ее на прочность, — когда-то в начале службы, любезные соратники додумались подпортить эту лестницу, по которой никто, кроме него, не ходил.
Когда Кевин выбрался на круглую смотровую площадку, ветер приветствовал его тоскливым воем. Здесь, на высоте, он никогда не затихал до конца. С одного из башенных зубцов бесшумно взмыл коршун и скоро растворился в небе, опаленном лучами умирающего солнца.
Тут никто не потревожит. Сверху люди кажутся большими насекомыми, а ветер и расстояние заглушают их стрекот.
Правая башня Красного Дома давно наполовину развалилась, и левая башня грозила последовать ее примеру. С юга площадки еще оставалось три источенных временем зубца, но на северной стороне, от бездны его не отделяла никакая преграда. Кевин накрутил плащ на руку и встал на краю.
Ветер рвал одежду, клал льдистые пальцы на плечи, подталкивая вперед и вниз. Сделай шаг и приземлишься прямо во дворе, готовый ужин для пса.
Но Кевин смотрел не туда, а вдаль, поверх бурного моря кирпичных крыш, разливавшегося перед Красным Домом. На севере, за рекой, карабкался по холмам Высокий город, вспыхивая золотом и медью садов, куполов, шпилей. Виднелась черная стрела башни Грук, нацеленная в небо, и очертания пристроенного к ней собора Тщеты Земной. Изогнутые башни дворца Харлок и верхушки деревьев дворцового сада, незаконченная громада Кристального собора. Темный силуэт древнего замка Траз на самой вершине, словно корона, венчающая чело столицы…
Кевин подался вперед, и из-под ног с предостерегающим шипением посыпалось каменное крошево. Каждый раз, взбираясь сюда, он гадал, не станет ли этот день тем, когда башня, наконец, рухнет, в грохоте и пыльном дыме, увлекая его за собой. И каждый раз задавался вопросом, почему не опережает события, сделав еще один шажок, вперед, в пустоту. Сегодня его спрашивали об этом и небо, и ветер.
Отряд Ищеек был норой, темной и вонючей, куда он забился, чтобы зализывать раны и лелеять ненависть. Но даже гнить в покое ему не дали. Прошлое пустилось в погоню с фонарями, жгущими глаза.
Он снова служит Филипу, пусть и против воли. Теперь еще — под началом Делиона, блаженного, или просто дурачка, который прямо лопался от желания облагодетельствовать бедного, обиженного жизнью Кевина Грасса. Хоть от этого он его, кажется, излечил. Но если оставалась надежда, что Делион уберется, поджав хвост, то от Филипа так просто не отделаешься.
Что ж… Когда-то Картмор сказал, что смерть — слишком легкое наказание для такого, как он. Возможно. А теперь появился, пожалуй, и новый повод жить. Он должен найти тех, кто стакнулся с темными силами, чтобы обрушить их запретную мощь на головы Картморов. Разыскать — и стать одним из них.
Он мечтал о чудовищах, прорастающих из земли, оплодотворенной кровью.
Часть II. ~ УЗЫ КРОВИ ~
X. ~ Дохлый пес — I ~
16/10/665
I.
Он боялся открыть глаза. Что было сном, а что — явью? Улыбка матери, улицы, залитые солнцем, или темный каменный мешок, где его погребли заживо? Может, свобода ему лишь приснилась. Она снилась ему так часто.
Еще в плену полудремы, Фрэнк вслушался в ночь. Эти звуки могли быть биением волн о камни крепости Скардаг — вечный, неумолимый гул. Тюремные стены давили ему на грудь.
Накатила паника. Он вскочил бы и помчался прочь без оглядки, но бежать было некуда. Он замурован здесь, навсегда, на веки вечные… Тьма вдавила его в кровать.
…Спас тонкий, едва уловимый аромат лаванды. Так пахло белье у них дома, платья матери. Фрэнк судорожно втянул воздух, убеждаясь, что это не обман чувств, и решился разлепить веки.
Постепенно из черноты выплывали очертания мебели, сверху проступала белизна потолка. Фрэнк сел на кровати. Спальня, тонувшая в полумраке, казалась огромной, чужой. С тех пор как его выпустили из тюрьмы, каждое утро приходило это ощущение нереальности. Даже воздух дома был другим — мягким, чуть спертым, без привкуса сырости и соли.