Он поспешил отвести взгляд, но девица и не думала смущаться. — Ты впрямь хочешь, чтобы я укуталась, как дряхлая старуха? — она сильнее выгнула спину и улыбнулась с очаровательным нахальством.
— Нет, — признался Фрэнк. Он потянулся к пряжке плаща, чтобы предложить его новой знакомой, но она скользнула к Фрэнку, и, обвив его рукой за талию, прижалась поплотнее. Может, девица и замерзла, но от тела ее исходило тепло.
— Эдак ни один дрогнуть не будет. Я — Анни.
— А я — Фрэнк.
— Ну что, сходим в какое теплое местечко, выпьем, погреемся? Я тут уж час брожу.
— Даже не знаю… — он огляделся по сторонам, будто в рассеянности. Красавчик, затесавшийся поблизости среди зевак, поймал его взгляд и слегка кивнул. — Выпить бы я выпил, да только в этом городе не кабатчики, а разбойники, так и норовят надуть.
— Это потому, что с тебя сразу видать, что не местный. Я знаю отличное местечко тут рядом, воды в вине самая малость, а хозяин — мой знакомец.
— Ну, коли так… — Фрэнк и правда не был уверен, стоит ли ему покидать площадь. Входило ли это в планы Ищеек? Но ему было велено искать приключений на свою голову, и приключение, скуластое и медноволосое, само нашло его. — Пошли, почему бы и нет!
— Заодно расскажешь, откудова родом. Я страсть как люблю слушать про новые места. И новым штучкам всегда не прочь поучиться, ежели понимаешь, о чем я.
— Что ж… я человек занятой, но немного времени, пожалуй, найдется.
— А мы его тратить впустую не будем, — захихикала Анни.
Рука девицы обвила его талию, и они покинули Сады, обнимаясь, как нежная парочка. Фрэнк предполагал, что друзья следуют за ними, но уверен не был.
Сады вплотную окружала городская застройка. Пока они шли по извилистой улице, ведущей куда-то на восток, девица все сильнее прижималась к Фрэнку. Ее бедро касалось его бедра, сквозь тонкую ткань ощущалась упругая грудь. Ни сальные волосы, ни запашок не слишком чистого тела не могли свести на нет эффект, который оказывала ее близость. Фрэнк слишком давно не был с женщиной — если бы не сны, того гляди забыл бы, что с ними делать.
Конечно, в его снах, волосы у женщины были не медные, а иссиня-черные, и пахло от нее не потом, а горько-сладким ночным дурманом…
Будь начеку, одернул он себя. Следи за кошельком и оружием.
Дорога к кабаку увела их далеко от Садов, а когда он глянул назад, сделав вид, что ему надо поправить сапог, то не увидел на полупустой улице ни следа Ищеек.
II.
— А во дворце живут какие-нибудь прославленные привидения? — спросила Ренэ, не сомневаясь в утвердительном ответе.
Галерею заливали лучи полуденного солнца, лившиеся сквозь высокие, в пол, окна. Здесь, в полном воздуха и света длинном зале, разговоры о призраках звучали не слишком уместно. Но Ренэ давно не терпелось задать этот вопрос.
Бэзила он, кажется, позабавил. — Если бы каждый, кто в тоске и отчаянии испустил дух во дворце, остался в нем жить после смерти, от призраков здесь было бы не протолкнуться. А представьте себе, что было бы, если бы все, кто с начала времен умер насильственной смертью, во всех нескончаемых войнах, от рук убийцы или палача, продолжали бродить по земле? Призраки натыкались бы друг на друга и ссорились из-за каждого угла, не оставив места для живых. Им пришлось бы сидеть друг у друга на коленях!
Вместо решеток, стальное кружево на окнах сплеталось в настоящие кованые картины — птицы, летящие на фоне облаков, дракон в языках пламени, горы и реки. Узорчатые тени покрывали пол и заползали на стены.
Бэзил указал на мраморную статую голой девицы с маленьким бюстом и плоским задом. Наверняка какой-то шедевр, один взгляд на который заставил бы ее матушку, благослови ее Агнец, залиться краской. — Статуя резца великого Саджисси.
Это Ренэ ничего не говорило, что не помешало ей кивнуть с серьезным видом.
Бэзил и Ренэ проходили мимо других статуй, самой гармонии в белом мраморе, картин, на которых люди и животные казались совсем живыми. Но Ренэ ловила себя на том, что больше любуется Бэзилом. Он двигался по скользкому паркету словно в танце, совершенный и холодный, будто сам был ожившей статуей, каждый жест его — полон изящества. Казалось несправедливым, что природа отдала столько красоты мужчине, когда женщинам она гораздо нужнее.
— А это весьма удачный портрет моего деда.
На огромном холсте, Гидеон Картмор по прозвищу Жестокий восседал на коне в полном военном облачении, сжимая одной рукой поводья, а другую положив на эфес меча. Полные губы, выдающийся подбородок, сердитые брови — грозные черты выражали непреклонную волю и буйство страстей.