Ренэ поежилась — в этом внимании ей почудилось что-то зловещее.
— Гнусная скотина, — Бэзил все еще опирался спиной о стену, лицо — белее простыни. Верхняя губа вздулась, а там, где приложился перстень-печатка Оскара, осталась ссадина. — Мерзкая тварь! А вы что стоите? — рявкнул он на стражников. — Пошли прочь!
— Он немного жутковато выглядит, — согласилась Ренэ.
— Оскар, не его урод. Скотина! — Тонкие губы дрожали, в глазах блестела влага.
О нет, только не слезы! Ренэ охватила паника. Теперь он точно ее невзлюбит — она второй раз видит его слабость. А она еще и навлекла на себя недовольство Алого Генерала… Не стоило вмешиваться. Мужчинам нравится спасать женщин, но не нравится, когда их спасают женщины.
И мужчины не плачут…
— Он меня так напугал… — Она поднесла руку ко лбу, прикрыла глаза, слегка качнувшись в сторону.
Бэзил отлепился от стены и подошел ближе, с сомнением глядя на нее. — Вам дурно?
Ренэ не думала, что Бэзил сможет ее удержать, поэтому не стала падать ему в объятия. Лишь посильнее оперлась на предложенную руку и позволила довести себя до ближайшего кресла.
Оно нашлось в роскошной парадной спальне, которую, должно быть, занимала какая-то дама — Дениза? Повсюду — зеркала, пуфики, подушки, шкатулочки и вазочки, еще зеркала… Все здесь было прелестно и как-то очень по-женски.
Ренэ откинулась на подушки, принимая позу естественную, и, как она надеялась, эффектную. Пока Бэзил что-то искал в ящиках с весьма уверенным видом, она посматривала по сторонам, восхищаясь изысканным убранством.
В глубине просторной комнаты, на возвышении, к которому вели три ступени, стояла кровать, на которой не погнушался бы предаться дневным грезам шахиншах Востока: море рассветно-сиреневого шелка и кружев, балдахин из золотой и белоснежной парчи, увенчанный фонтаном страусиных перьев, фигурные столбики в виде полу-женщин полу-львиц, изысканная золоченая резьба. Напротив кровати — большой портрет: кудри изображенной в полный рост дамы отливали золотом и медью. — Простите меня, — пролепетала Ренэ, когда Бэзил подошел ближе. — У вашего дяди такие глаза, они пронзают насквозь, как клинок меча… — Это, во всяком случае, было правдой. — А это ужасное создание!.. Я знаю, я очень глупа.
Бэзил опустился на колени перед креслом и потрогал ее запястье, проверяя пульс, словно какой-то лекарь. Грудь Ренэ бурно вздымалась, отлично различимая под тончайшим шарфом, но Бэзил даже не взглянул на нее.
— Вы переволновались. Вам нужно спокойно посидеть. У меня есть нюхательная соль, дать вам?
Ренэ слабо качнула головой. Только этой гадости недоставало!
— Тогда просто посидите… Я сейчас налью вам воды, — Бэзил все еще держал ее руку в своей, что было отнюдь не неприятно. Он был так красив, стоя на одном колене, словно рыцарь, приносящий клятву верности, с этими длинными золотистыми локонами, обрамлявшими почти безупречное лицо. Ренэ могла незаметно любоваться им сквозь полуопущенные ресницы.
— Это… ваша спальня? — высказала она догадку, и почувствовала, как к щекам приливает румянец, хотя ничего неприличного не случилось — Бэзил наверняка постоянно принимал здесь гостей.
— Да. Если вам угодно, можете прилечь на кровать.
Она снова качнула головой, оперевшись щекой на ладонь, чтобы скрыть краску. Подумалось, что если Бэзил хочет поухаживать за ней, сейчас — отличная возможность. И почему только в голову лезут всякие глупости?
Наверное, потому, что он замер у ног Ренэ и все так же смущающе-пристально на нее смотрит.
— Вы храбрая, — проговорил наконец почти-принц со странным выражением.
— О нет, что вы, я очень испугалась, — запротестовала Ренэ.
На лице Бэзила выступила капля крови, непристойно алая на белой коже, и Ренэ поймала себя на том, что не отрывает от нее взгляда. — Немного найдется людей, которые не испугались бы моего дяди. И это мерзкое создание, что он таскает за собой, чтобы шокировать окружающих… Нет, вы храбрая, — Это звучало как вердикт врача, не как комплимент. — Не знаю, хорошо это или плохо.
— Я очень боюсь пауков… и разных насекомых… — прошептала она, пытаясь оправдаться, но Бэзил словно не слышал. Он распрямился, и смотрел уже не на нее — на портрет.
— Моя мать тоже была отважной — говорят, она вообще ничего не боялась. И погибла молодой…