В его словах имелся смысл. Но Кевин еще сам не был ни в чем уверен, а тут… При одной мысли о чем-то серьезнее, чем беседа, казалось, что под ногами разверзается темная бездна. — Ох, Кевин, Кевин… — Филип покачал головой. — Ты поздно начинаешь, дорогой мой. Что ж, лучше поздно, чем никогда. Подумай сам — разве она согласилась бы на повторное свидание, если бы не хотела, чтобы ты к ней прикоснулся? О книгах она может и с подружками поболтать! Скорее Гвен обидится, коли ты продолжишь сидеть рядом с нею, как истукан.
Наверно, он прав… И все же Кевин не мог представить, что кто-то будет рад его поцелуям. Ему казалось, на месте Гвен он скорее согласился бы целоваться с крысой. — Если она позволяет мне видеться с ней, это не значит, что она готова на все. Есть ведь и серьезные девушки, которые не позволяют с собой вольностей…
Не такие, как твоя Дениза, прибавил он про себя.
— Наверное, есть, — Филип дернул плечом. — Хорошо, что в столицу их не завозят. Послушай, я тебе не предлагаю сразу хватать ее в охапку. Так, конечно, не надо. Возьми ее за руку, для начала, словно случайно. Садись поближе, склоняйся к ней, когда вы разглядываете ваши драгоценные книжки. Говори о ней, о себе, а не только о дохлых поэтах… — Он покачал головой, словно все еще не мог поверить в такую глупость. — Читай ей любовные сонеты по памяти, и при этом пялься на Гвен так, будто у нее на лбу написана подсказка. Я говорю вещи очевидные, но от тебя-то, друг мой, всего можно ожидать. Ну а дальше — поцелуй. Долгий взгляд в глаза… Медленно наклоняешься ближе. Может, по щеке проведешь пальцами, вот эдак. Если все хорошо, то она, скорее всего, прикроет глаза. И — вперед, целовать. Даже если Гвен поведет себя, как зануда, и сделает вид, что оскорбилась, — поверь, коли ты ей нравишься, она тебя простит. Ну вот, с таким даже ты должен справиться, правда?
Кевину казалось — пройти голым по площади Принцев было б менее унизительно, чем испробовать все это. Филипу легко говорить, — когда он смотрит на девушек, они должны таять, как воск на солнце. У Филипа-то глаза были красивые — большие, черные, с ресницами, под которыми можно прятаться от дождя. Наверняка он умел заворожить девиц взглядом, подобно тем магам далекого востока, что силой взора усмиряли диких зверей, а людей превращали в безвольные марионетки.
Глаза Кевина смотрели на него из зеркала в лавке цирюльника каждый раз, когда ему сбривали щетину, — серые, угрюмые, злые. Такой взгляд, пожалуй, мог заставить кого-то слабонервного обмочиться, а вот для дел любовных не годился никак.
Он вздохнул, и этот невольный вздох снова развеселил друга. Что ж, пусть его. Кевин и правда был смешон, разыгрывая из себя дамского угодника — роль, на которую не годится. Так и сказал.
— Вот еще! — возмутился Филип. — Тебе просто нужно обратить свои недостатки в достоинства. Итак — ты одинок… Одинок среди толпы. О да! Одинок и никем не понят. — Лицо Картмора озарилось светом вдохновения. — Единственный, кому ты открыл душу — это твой верный, твой единственный друг — ваш покорный слуга, — Тут он, не вставая, отвесил театральный поклон. — Ты никогда не знал любви — ведь правда? Истинная, даже врать не надо. Тебе не нужна любовь легкомысленных, тщеславных сплетниц…
— Ну, это глупо. С таким же успехом я могу сказать, что мне не нужен трон Андарги.
— А вот это уточнять не обязательно. Она же тебе не нужна? Факт! Нет, ты ищешь истинное чувство, одну-единственную женщину, которой будешь верен всю жизнь. Ту, что сможет тебя понять. С тонкой душой. Тут, — он щелкнул пальцами, — Гвен захочется доказать, что она-то тебя понимает, а душа у нее, как тончайший батист.
Пришла пора Кевина качать головой. Неужели такие монологи из плохой пьесы могут на ком-то сработать?
— Красота тебя не волнует. Это — пустое. Нет, тебе нужна прекрасная душа, ум, способность глубоко чувствовать. Ты думал, в наше время таких женщин не осталось, и жил спокойно. Но вот… — Филип выдержал паузу. — Тут ты отворачиваешься. Гвен — особенная. Это ты понял с первого взгляда. Разумеется, ты ни о чем ее не просишь. Ты ее недостоин. Это любому очевидно. Она — необыкновенная. Многие будут падать к ее ногам, богатые, знатные красавцы. Ты благородного рода — не забудь это вставить, на купчих действует без промаха! Ты благороден и, смеешь надеяться, отважен, но беден, груб, дурен собой. Ты не знаешь красивых слов, не умеешь приносить клятвы, чтобы забыть о них назавтра. Все, что ты можешь, это умереть с ее именем на устах.