Одно утешение, подумал он угрюмо, Филипу вряд ли захочется навестить их во второй раз. Кевин не понимал, как такой чудесный день вдруг превратился в кошмар наяву. А что, если… но нет, жизнь не могла быть так жестока.
По дороге они сделали несколько остановок. Переоделись у портного, зашли в ароматную лавку кондитера, где Филип выбрал подарок для его матери — засахаренный миндаль и марципаны. Завернули на Пузатый рынок, гудевший в это время дня как гигантский овод. Там, не слушая протестов Кевина, Филип доверху набил покупками большую корзину, приобретенную тут же в щепяном ряду: фрукты, колбасы, сыры, хорошее вино.
— Это обычная вежливость с моей стороны Кевин. Ведь мы застанем хозяйку врасплох.
Понятно, друг хотел подкормить их. Потому и нагрянуть решил, в нарушение этикета, без приглашения, чтобы не тратились на угощение. Кевин не знал, должен он быть благодарен или задет.
А потом они двинулись к его дому, милому приюту детских дней. По извилистому проулку, пахнущему кисло-сладкой гнилью, мимо канавы, где вода стояла с последнего ливня, не испаряясь, потому что солнце не проникало сюда никогда, мимо пьянчуги, храпевшего в луже собственной рвоты и пса, лизавшего ему губы.
Филип достал пропитанный духами платочек и как бы невзначай, играючи, помахивал им у лица.
Кевину к ногам словно прицепили гири — каждый шаг давался с трудом. Чем ближе они подходили, тем чаще он озирался с опаской, напряженный, как перед схваткой, вглядываясь в лица прохожих.
Те с любопытством косились на Филипа — что это за франт забрел в их квартал? Даже трусившая мимо свинья остановилась, принюхиваясь.
Его нигде не было видно, и Кевин вздохнул с облегчением.
Здание, к которому привела их улица, смахивало на расхристанного нищего, умирающего от водянки: кособокий фасад облупился, один этаж выпячивался над другим, как разбухшее брюхо, половина окон — забиты, слепые, как бельма, крыша — в наростах чердачных окон и каминных труб.
— Ну что, мы пришли? — спросил Филип, как ни в чем не бывало.
Кевин молчал — как будто это могло его спасти. Что угодно, лишь бы оттянуть эту минуту.
Меж ними протолкнулась пьяная бабенка в облаке перегара, дернула дверную ручку. Приложившись о косяк, ввалилась в дом. Воздух звенел голосами мальчишек, игравших поблизости в пыли.
— Я могу подождать тут, — предложил друг. — Если твоей матери совсем неудобно, что поделаешь, договоримся о другом дне. По крайней мере, я теперь знаю место, где ты живешь! А корзину бери с собой.
Кевин мрачно покачал головой — не хотелось оставлять Филипа на улице одного. — Пошли. Подождешь на лестнице.
Он распахнул перед Филипом дверь, с чувством, что его принуждают показать гнилостную рану на теле. Сжав челюсти, шагнул следом.
На темной лестнице пахло еще хуже, чем на улице. В пролете второго этажа пристроился пописать голозадый малыш. Он во все глаза уставился на блистательного незнакомца, и Филип помахал ему рукой.
Подъем на последний, четвертый этаж впервые показался Кевину слишком коротким.
— Я недолго, — буркнул он, не глядя на друга. Переступил через ступеньки, что вели от площадки к двери, вошел, поспешив захлопнуть ее за собою. Словно все еще надеялся скрыть от Филипа неприглядную правду своей жизни.
Извилистый обшарпанный коридор, придавленный низким потолком, запах прогорклого жира и безнадеги… Тысячи раз проходил он здесь, погрузившись в свои мысли, обиды, мечтания, не обращая внимания на то, что его окружало. Но сейчас не мог не видеть, не замечать.
А ведь в сравнении со многими соседями они с матерью жили почти роскошно. Не в подвале и не на чердаке, не вблизи каменного стояка. В их распоряжении была просторная комната и небольшая каморка, прилегавшая к ней. Иные обитатели дома ютились в таких помещениях целыми семьями, разделяя их с гадившими под себя стариками и маленькими детьми.
Прежде чем повернуть ключ в двери, Кевин сделал глубокий вдох.
Мать сидела у окна, сложив руки на столе, недвижимая, как кладбищенская статуя. Голову она повернула не сразу, будто на слепой стене соседнего дома читала невидимые другим письмена, вещавшие о причине ее несчастий. Кевин привык видеть мать в этой позе — когда она не занималась домашними делами и не читала книги, купленные ему для учебы, то могла проводить так часы, глубоко уйдя в свои думы. Вспоминала ли она прошлое, перебирала ли обиды, нанесенные ей судьбой? Лучше, наверное, не знать.