На второе плечо бандита упала лапа Старика. — Попался, мой мальчик! — Такой людоедской ухмылки, достойной Крошки, Фрэнк раньше не видел на губах старого Ищейки. С убийцей Красавчика у того были личные счеты. — Все же есть толк от этой вашей науки, — повернувшись к судье, признал он нехотя.
А тот сиял, словно ему вручили медаль. — Я уже не первый раз устанавливаю истину благодаря этому методу! Хотя не припомню случая, чтобы из покойников — мы называем их вещими доказательствами — выделялся такой объем жизненного сока.
Грасс сложил руки на груди. — Не уверен, при чем тут наука, но сработало — факт.
— Дирк, запиши признание, — скомандовал секретарю судья, хотя тот уже что-то поспешно выцарапывал пером. — Вы все — свидетели, поэтому подпишитесь под ним.
Последним ставил свою подпись Старик, долго, с усилием выводя свое имя. Лицо его по-прежнему отливало серым, и все же мрачное удовлетворение прозвучало в словах Ищейки, когда он подвел итог, отчеканив: — Мертвецы не врут.
И Фрэнк почувствовал, как по спине пробегает озноб, виной которому не стылый воздух подвала.
VI.
Лето 663-го
Грязные улочки извивались бесконечным лабиринтом. Стены кособоких домов подступали все ближе — вот-вот сомкнутся и поймают его в западню.
Так и случилось. Юркнув в щель между зданиями, Кевин оказался в тупике. По бокам — слепые торцы, спереди проход заложен кирпичами. Что ж, идти ему все равно некуда.
Он перевел дух, вдыхая кислую вонь мочи и гниющих отбросов, всхлипывавших под ногами. Среди них ему самое место.
Да уж, вляпался. Филипу Кевин больше никогда не сможет взглянуть в лицо. Только не после того, как убежал, чуть ли не с ревом, щенок, тряпка, жалкое ничтожество!
Он ударил кулаком о щербатый камень, еще и еще, разбивая костяшки пальцев. Зажмурился, прижавшись лбом к стене. И тут же из мрака за закрытыми веками выплыла пьяная морда, смешная и мерзкая, корча гримасы, заполнив собою мир. Проклятие всей его жизни.
Кевин застонал, откидываясь назад, к стене. Распахнул глаза — не помогло. Мельчайшие подробности той сцены были выжжены в памяти каленым железом позора.
Зря он не дал твари из Тьмутени увлечь его на дно канавы. Все лучше, чем дожить до этого дня.
Взгляд упал на ножны — золотое тиснение тускло мерцало в полумраке. Как нелепо они тут смотрелись — как роскошный меч в руках нищего.
Но ведь он его заслужил! Сражался с бандитами, с чудовищем, помог спасти юную сестренку Филипа.
Филип!.. Он же бросил его одного, рядом с Брюхом! Защитник… Хочется — не хочется, а придется возвращаться, как-то извиняться, идти рядом с ним до дворца, или до первой наемной кареты.
Но самое худшее — как он теперь его найдет? Вряд ли Филип остался ждать Кевина на том же месте. Побредет домой, сверкая своими драгоценностями, мимо сомнительных кабаков, глазастых нищих и темных закоулков.
Боги!.. Его замутило. Надо немедля бежать, искать!..
С улицы донесся звук стремительных легких шагов. Кевин знал, кто это, еще до того, как вход в тупик заслонила тень.
— Вот ты где! Заставил же ты меня побегать.
Кевин резко отвернулся, дернулся вперед, словно в конце не ждала стена. Облегчение промелькнуло, не оставив и следа. Все вернулось с утроенной силой — стыд, унижение.
Он слышал, как хлюпают по отбросам сапоги друга, приближаясь. Плечо согрело тепло ладони.
— Я так и не понял толком, из-за чего ты так расстроился, — голос Филипа звучал мягче, чем обычно. Боится, что Кевин окончательно спятил и сейчас опять убежит?
— Прости. Бросил тебя посреди трущобы, — Язык с трудом ворочался во рту, так тяжело было выговаривать эти слова. А о том, чтобы встретиться с другом взглядом, он и помыслить не мог.
— Ну, не такая уж тут и трущоба… Тебя огорчила встреча с отцом… Он вас обижал, да? — тихо спросил Филип. — Плохо обращался с тобой и с мамой?
Чтобы плохо обращаться с семьей, отец должен был бы быть с ними рядом. К счастью, своего папашу Кевин иногда неделями не видел. Когда-то тот бывал дома чаще, но даже тогда, по местным меркам, доставалось Кевину от него не сильно. Последний раз отец замахнулся на него по пьяни в далеком детстве, и на защиту сына сразу встала мать. Заслонила собой, сверкая глазами, и пьянчуга отшатнулся назад от презрения, которым жег ее взгляд. "Ну что ж ты, продолжай! Лучше бей меня, и уж давай сразу в висок, со всей силы. Ты уже разрушил мою жизнь, покрыл голову позором, осталось только добить. Я скажу тебе: "Спасибо". В память врезались ее слова, и чувство жалости, вспыхнувшее на миг, когда отец выскользнул за дверь, как побитая собака. Разочаровать мать казалось Кевину самым страшным наказанием.