Этих он ненавидел в тысячу раз сильнее. Как драться со сплетнями, с шепотом за спиной? О, как он мечтал, чтобы они попытались напасть — хоть вдесятером!
Иногда он ненавидел и Филипа — сто раз в мыслях отправлял его к черту. Он извинился, чего еще надо? Стоял на коленях перед избалованной сучкой. Делион целовал ее не раз, и не только — а Филип простил его и приблизил к себе. Эта несправедливость жгла сильнее всего.
А потом — с неизбежностью стрелки маятника — место злости занимала вина. Целовать невесту друга — это ли не предательство? Кевин сам сказал бы: за такое надо убивать. Филип никогда не подаст вида, но, может, ему тоже больно? Он удостоил Кевина доверия, а тот его подвел. Если б знать, что творится у него в голове!.. Может, он ждет лишь, чтобы Кевин еще раз попросил прощения, добровольно, от души?
Было странно бродить по бесконечным коридорам Академии одному. Кевин любил уединиться в компании хорошей книги или своих мыслей, но отвык быть один среди людей. За плечом Филипа он становился невидимкой — просто грозная тень, и это ему нравилось. У него было место, цель, не приходилось думать, где стоять и рядом с кем садиться. Теперь он ощущал себя словно голым. Всегда смотреть четко перед собой, чтобы не встретиться ни с кем взглядом. Ни к кому не подходить слишком близко, чтобы не вообразили, что хочет их компании. Всегда настороже. Изгой.
Где-то через неделю после того ужасного вечера в библиотеке, они с Делионом столкнулись на ступенях крыльца Академии. Фрэнк кивнул ему и улыбнулся. Конечно, бастарду непременно надо быть благороднее всех…
Гидеон считал, что Делион — просто тряпка, но Гидеон был туп. Кевин понимал игру Фрэнка, ее соль. Своим поведением тот хотел показать, что выше их мелких склок, выше них, даже Филипа. Кевин с удовольствием свернул бы бастарду шею — но тогда Филип его точно не простит. Нельзя ломать чужие игрушки.
— Мои приветствия, — Сгорая от презрения к себе, он заставил губы сложиться в улыбку. — Странно, что именно ты не рвешься меня убить.
Может, Делиону на самом деле плевать на Денизу? Может, ему на всех плевать? Отсюда и это противоестественное ангельское добродушие. Если так, как же он ему завидовал…
Фрэнк пожал плечами, взор его — все так же ясен. — Я слышал, что ты сказал грубость леди Денизе. Это, конечно, очень некрасиво, но ведь ты попросил прощения, что еще тут можно сделать? И потом, если Филип не счел нужным тебя вызвать, будет странно, коли это сделаю я.
Сердце Кевина забилось быстрее. Филип им не сказал, что произошло на самом деле. Видимо, чтобы обойтись без дуэли. Знак, что примирение возможно? А если Дениза не проболтается Гвен, та тоже может ничего не узнать.
— Это, конечно, не мое дело, — продолжил Фрэнк, — но, быть может, тебе стоит извиниться еще раз? Будет грустно, если вы с Филипом так и рассоритесь, вы ведь были такими друзьями!..
Были — прошедшее время.
— …А после той ночи, ты знаешь, о чем я, я думал, мы все станем друзьями навек.
Кевин тоже так думал, какое-то краткое мгновение, и воспоминание об этом заставило его заговорить. — Я не горжусь своим поведением, сам понимаешь, — он старался взять непринужденный тон. — Я просил прощения на коленях, но леди Дениза все еще сердится, на что имеет право… Я был бы рад возможности снова извиниться. — Может, Филип выдерживает характер, чтобы ублажить Денизу? Она-то спит и видит, как они зарежут друг друга ради нее.
— Может, мне удастся ее уговорить?.. Я поговорю с ней.
Ты-то можешь уговорить ее на что угодно, подумал Кевин злобно. Небось уже "уговорил". Но он лишь улыбнулся и поблагодарил человека, которому охотно разбил бы голову.
Унижение того стоило. На следующий день, после занятий, к нему подошел Филип. Он был так холоден, что подготовленные, сотню раз продуманные слова замерзли у Кевина на губах. Но главное, Филип заговорил с ним, и пригласил к себе домой.
— Офелия меня просто замучила, ей непременно надо тебя поблагодарить и вручить какую-то вышивку. Если хочешь безделушку на стену, приходи послезавтра, в семь. Будут танцы.
Кевин не отказался бы от этой безделушки за все сокровища мира.