Ступени скрипели под ногами, и в этом скрипе слышалось: Где умирает серебряный черт, там и музыке конец.
Липп ведь не знал, что они ищут пропавшего музыканта, они и пришли-то по совсем другому делу. Совпадение?
Дурость, но извилистые фразы "откровения" поселились в его мозгу, словно черви — в башке мертвяка, и не желали оттуда выползать.
Даже когда в глаза плеснул едкий свет дня, а сапоги захлюпали по грязи, Кевин продолжал их слышать.
В четыре двадцать пополудни.
Ну, тут все ясно, они должны куда-то прийти в четыре двадцать дня…
На улицу второго сына. Туда, где умирает серебряный черт.
Второго сына… Кевин вспоминал известных ему младших братьев, в честь которых могли назвать улицу.
Вторым сыном был Проклятый Принц — история Сюляпарре приняла бы совсем другой оборот, родись он первым. В еще не столь отдаленном прошлом статуя этого изменника высилась на площади, нареченной его именем, в самом сердце Университетского острова. И делом чести для любого школяра, получившего долгожданную грамоту, считалось осквернить скульптуру непристойной надписью — или хотя бы помочиться на постамент. Впрочем, площадь переименовали, когда началась война с Андаргой, статую снесли, заменив монументом Последнему Принцу — который продолжали уродовать по старой привычке.
И при чем здесь серебро и черти?
А может, речь о набережной, названной в честь принца Лиона Силла, второго сына и прославленного полководца? За столетие до рождения Последнего Принца Лион отражал атаки объединенных сил княжеств Влиса, и даже отрезал от Влиса кусок, увеличив земли Сюляпарре.
Город был исписан именами великих людей, старших, младших и средних братьев. Их зачеркивали, наносили поверх новые, погребая внизу странные названия, дошедшие от Древних.
Серебряный черт — эта часть волновала воображение больше. Представлялся стройный силуэт в серебряном плаще, с изогнутыми рожками на голове. Но не стоит понимать буквально — тут наверняка какая-нибудь треклятая метафора.
Чертов мостик? Чертов проулок? Кевин помнил по меньшей мере три с таким названием. За серебром стоило идти на улицу Ювелиров…
И почему черт умирает?
Стоило выкинуть эту чушь из головы. Но…
Там и музыке конец.
IV.
Ночью опять прошел дождь. Из-под копыт коня во все стороны летела грязь, капли оседали на полах плаща…
Телохранителей Филип, как обычно, оставил в таверне неподалеку, чтобы в одиночку пуститься в путь по кривым улочкам. Скакать на тайную встречу с возлюбленной, рискуя шкурой, — в этом было нечто, что будоражило кровь, хороший контраст с дворцовой скукой.
На поворотах приходилось придерживать коня, и тогда рука сама ложилась на рукоять меча. Опасность, заставлявшая вглядываться в тени, была вполне реальна. Филип оказался бы не первым вельможей, нашедшим свой конец в грязном проулке. Вспомнить хотя бы отца — когда в карету его запрыгнул убийца, смерть прошла совсем близко. Или лорда Росли, приятеля Бэзила, ироничного и обаятельного, которому повезло меньше. Три удара — в живот, в сердце и в горло, чтобы уж наверняка. Вместе с ним зарезали и его слугу.
К игре мечей Филип был готов. Но иногда тени под арками словно оживали, по переполненным жижей канавам пробегала рябь, и он начинал жалеть, что на сей раз за спиной не маячит знакомая фигура.
Интересно, о чем тогда говорили Кевин и Гвен? Побыть бы мухой на стене! Небось, что-то мямлили, глядя себе под ноги.
Не хотелось напоминать Гвен о прошлом, но выражение на лице Грасса, когда тот пришел в таверну, того стоило. Есть пытки тоньше, Кевин, чем те, что практикуют в подвалах Красного Дома. Неужто Грасс воображал, что все закончилось, и ему позволят тихо сгнить в дыре, куда забился?
Я слишком долго ждал. Не хотел — даже боялся — заглядывать в прошлое. Но, рано или поздно, их дороги должны были пересечься, и теперь пути назад нет.
Подвывал ветер. Когда Филип пускал коня вскачь, ему казалось, что это — унылый вой чудовища, несущегося по пятам, чтобы поглотить его и сделать частью себя. Чудовища, такого же одинокого, как и он сам.
А вот и ограда. Монстр останется снаружи, а он, в который раз, согреется теплом Эллис.
Прежде чем спешиться и толкнуть калитку, Филип еще раз осмотрелся по сторонам. Пустая улочка, по которой спешат лишь мертвые листья. Почему тогда так не по себе? Я становлюсь труслив, как Бэзил.