— Пастырь Годлин из Арха, — назвал его Фрэнк.
И окаменел, парализованный новым страхом, таким, что лишает дыхания и прибивает к земле. Труп отвечал ему… Массивная нижняя челюсть дернулась, приоткрываясь. Еще раз. Разверзся темный провал рта, и что-то задрожало внутри, разбухший бледный язык.
Язык вывалился наружу, скользнул по подбородку — и Фрэнк выдохнул, оживая. Всего лишь трупоед. Он до смерти испугался личинки!
Правда, на удивление большой и жирной. Червь все тянулся и тянулся, а горло пастыря раздувалось и опадало в такт его спазмам. Другой трупоед, еще толще, выполз из рукава, поблескивая молочной мутью. Фрэнк отвернулся, сдерживая позывы к рвоте. Бежать отсюда, из этого кошмара!.. Но нельзя же бросить тут Комара! И бежать — в какую сторону?
Когда он снова взглянул на труп, червь уже показался полностью. Кишка его тела заканчивалась большим наростом, а с этого комка плоти на Фрэнка смотрело причудливое, едва намеченное подобие лица. С узнаваемым прямым крупным носом. И парой блестящих глаз.
Фрэнк шарахнулся прочь. Земля поставила подножку, заскользили подошвы, и он полетел затылком назад во тьму, в ее объятия, оказавшиеся на удивление мягкими. Успев, падая, увидеть огненную дугу, которую нарисовал улетающий к потолку факел.
…Что именно смягчило падение, Фрэнк боялся даже гадать. Голова и плечи покоились на чем-то, выступавшем из земли. Может, в дюйме от его лица — лицо покойника. Или ползет червь. Фрэнка передернуло, и все же он не двигался с места, прислушиваясь к странным, смутным звукам, чувствуя, как по кишкам гнилой болотной водой растекается страх. Кинжал он тоже потерял, поэтому нащупал рукоять ножа. Снова это слууупр — но с какой стороны?
Сперва ему казалось, что он совсем ослеп. Но потом… Где-то над ним, высоко под потолком, проступила смутная бледная тень. Она извивалась, белесая, словно плесень, излучая слабый мертвенный свет. Набухала, росла… Спускалась — к нему.
Фрэнк уже хорошо его видел. Червь-трупоед — огромный, бесконечный, струился в пространстве, перламутрово переливаясь в плавном, тягучем движении.
Но не размеры чудовища заставили Фрэнка зашептать знакомую с детства молитву.
Змеевидное тело заканчивалось головой, головой с человеческим лицом, и Фрэнк узнал его черты. Снова — прямой выступающий нос, твердый рот, суровый изгиб надбровных дуг. Глаза, блестящие, темные и абсолютно пустые.
Человеко-червь завис над Фрэнком — так близко, что можно коснуться рукой. Губы дергались, будто он пытался что-то выговорить, моргали веки, но то были лишь гримасы деревенского идиота, гротескные, лишенные смысла. По блестящему, влажному телу твари бегали рыжие отблески.
Кевин Грасс не молился бы, пришла мысль. Он взялся бы за меч и разрубил гадину на куски.
Потянуло гарью. Это, и ломкий треск справа вывели Фрэнка из оцепенения. Заставив себя отвести взгляд от монстра, он глянул туда, откуда доносились звуки.
Факел упал на труп пастыря, и сейчас тот горел ярче, чем имел право гореть. Вспышка — и искры, приземляясь, подожгли тут же занявшийся ил вокруг.
Фрэнк потер пальцы, измазанные в этой мерзости. Ил? Нет, жир. Но тогда… Он перекатился, подскочил, уходя от полыхнувшего жара.
Огненное озеро растекалось стремительно, заставляя Фрэнка отступать. Даже червь-гигант отпрянул от жадных оранжевых языков, собираясь в кольца под потолком.
Пламя добралось до тела девушки. Длинные волосы взвились в ореоле искр, прежде чем рассыпаться пеплом. Вот уже горит третье тело… Почернел и лопнул ползший по нему жирный червяк…
В ярком пляшущем свете Фрэнк понял, что недавно и правда лежал на трупе, заметил вдали еще один — и иные, извилистые формы, метавшиеся в тени. Но сейчас его заботило одно — выход.
Словно в ответ на беззвучные мольбы, огонь полыхнул сильнее, высвечивая на дальней стене очертания двери.
Благодаря всех своих святых, Фрэнк бросился к ней, к желанному спасению. Схватился за ручку, дернул — один раз, второй. Не поддается.
Ударил ногой, потом, с разгона, плечом, с такой силой, что рука онемела. Ничего. Не может быть, дверь же не была заперта!
Фрэнк забился о нее как безумный, колотил, разбивая в кровь костяшки, кричал. Это неправильно, нечестно! Его снова замуровали, на веки вечные. Он никогда не выйдет к свету, к своим друзьям, к маме…
Сейчас дыхание на его шее было жарким дыханием пламени, спину опаляли струи горячего пота. Воздух становился все более ядовитым, вонял прогорклым жиром и паленой плотью, жег гортань. Почувствовав, что из дверной щели тянет свежестью, Фрэнк прильнул к ней, отчаянно вдыхая. Протяжный гулкий звук заставил его обернуться. Стон, полный страдания, почти человеческий, исходил из уст чудовища. Пламя, подпрыгнув, лизнуло один из завитков длинного тела, покрыв бледную плоть черными пузырями.