Когда они раскрыли ее, огонь, подвывая, бросился в погоню, выплескиваясь из подвала на площадку.
На улице их уже ждал Крысоед.
— Созывай людей! Заводи "шум и гам"! — гаркнул Грасс в его перепуганную рожу. — Пожар!
V.
Башня горела. Отсветы пожара торопили закат, окрашивая сереющее небо в кровавые тона. Трещины меж камней набухали алым, из окон рвались черный дым и рыжее пламя. Время от времени изнутри доносился оглушительный треск, словно ломались кости великана. Это отправлялись к Темнейшему деревянные балки перекрытий.
Люди, собравшиеся вокруг с ведрами, быстро забросили попытки потушить здание, и теперь просто следили, чтобы огонь не перекинулся на ближайшие дома — благо, башня находилась на отшибе. Опираясь в изнеможении на колени, Фрэнк стоял в их кругу, отрешенно наблюдая за огненным спектаклем. Иногда по горлу будто ножом проводили, и тогда новый приступ беспощадного кашля заставлял опускать голову еще ниже.
Кто-то остановился рядом. Пара потертых сапог…
— Красиво горит, — Грасс уронил труп скрипача себе под ноги, словно вещевой мешок на перевале. Сам Кевин походил сейчас на черта, сбежавшего из преисподней. На лице, заляпанном черной сажей, неистово блестели покрасневшие глаза, половины правой брови как не бывало. — Но в следующий раз постарайтесь все же не поджигать сцену преступления. Это не идет на пользу расследованию.
Да уж. Каменный остов башни мог устоять, но все деревянные части сгорят, вход в подвал завалит обломками и пеплом, от тел ничего не останется. Как и от надежды узнать, куда пропал Комар.
Толпа гудела.
— Всегда знал, что это проклятое место! — Надо разрушить чертову башню до основания! — Ее строили поганые язычники на человечьих костях. — Даже бездомные обходят ее стороной! — Обиталище демонов!
Вокруг гигантского погребального костра, в который превратилась башня, бегали уличные мальчишки, улюлюкая и размахивая палками, сами словно стайка демонят.
С зеваками болтал Крысоед, в восторге, что оказался в центре внимания. Смело привирал о том, чего не видел, приближаясь в итоге к истине: — Эта башня доверху забита мертвяками! А в подвале прятались живые мертвяки, они едва не сожрали нашего командира, вон, видите его? Другого товарища нашего проглотили с потрохами, даже сапог не осталось! А ведь он сапоги мне завещать обещался.
Слушая их разговоры, Фрэнк спрашивал себя: Где я только что побывал? И отвечал: В общей могиле, в колыбели чудовищ, у врат ада. Стоило сомкнуть веки, как он снова туда возвращался.
Блестя серебряными глазами, корчились в огне покойники, их участь оплакивали трупоеды, заливая слезами лица, украденные у мертвых. Извивался чудовищный червь, противоестественный выродок гниения и смерти, их вскормленное гноем дитя. Мертвецы и монстры распахивали рты, а оттуда кричала тишина, возвещая единственную непреложную истину: Все обращается в прах.
Открыв глаза, Фрэнк вдруг заметил, что к краю плаща присосалась личинка трупоеда. Он с криком скинул ее и раздавил сапогом.
— Это всего лишь червяк, вашмилсть, — подбодрил Крысоед. — Эх, хороший ты был мужик, Комар! И даже похоронить нечего, вот беда. Да и горло смочить в его память нечем… Но мы это упущение исправим, а?
Дым ел глаза, но рыдания, облегчившие бы душу, не приходили. Он бросил своего подчиненного в подвале — эта мысль жгла изнутри. Теперь Фрэнку всю жизнь предстояло гадать, что с ним сталось.
XX. ~ Любовь втроем ~
I.
25/10/665
Темнело. Скоро ветви за окном станут единым целым с небом, а ее все нет.
Бледные руки на золотисто-смуглых бедрах, приглушенные стоны… Смоляные кудри скользят по коже, давно не знавшей летнего солнца…
В его воображении эти двое занимались любовью медленно и торжественно. Хотя если бы Филипа заперли на два года в темнице, он рвал бы на себе одежду, спеша избавиться от нее.
Он тряхнул головой и плеснул в глотку вина. Прекрати, болван. Дениза сейчас с Аленом, ее ярость рисует красные полосы на его спине — а тот, бедняга, конечно, воображает себя воспламенителем подобной страсти.
Лишиться за один день и любви супруги, и лучшего друга — это было бы уже слишком.
К тому же, Фрэнк с ним так не поступит, верно?.. Проблема в том, что он не смог бы его осуждать. Но и забыть — тоже. И уж точно не смог бы простить себя сам Фрэнк.
Но Дениза… Где-то глубоко жило любопытство, острое, как отточенный кинжал — и столь же опасное.