Филип нахмурился. — Не пойму, то есть служить в кавалерии ты согласен, а получить офицерский чин не согласен?
— Коли мне суждена военная карьера, я хочу сделать ее сам. Мне нужна только возможность оказаться на поле боя.
— И куда ты так торопишься? Думаешь, война — это риск, слава и походные песни? Все так, но это еще и вонь развороченных кишок, тупая резня и дикая скука в промежутках. Уж поверь мне, я рос рядом с военными и наслушался рассказов. Так не терпится, чтобы голову тебе разворотило ядром?
— Согласись, тем более глупо набивать эту голову слярве, если ей суждено быть раскуроченной через год!
Филип не удержался от смеха. Потом резко оборвал его, глаза сузились. — Погоди-ка, дай догадаться. Ты что, мечтаешь покрыть себя славой и вернуться за Денизой на белом коне? И считаешь, что принимать от меня помощь на этом благородном пути зазорно?
Фрэнк почувствовал, что краснеет еще больше. И все же это была не вся правда. — Дело не только в Денизе, хотя предупреждаю, что не отступлюсь от нее до тех пор, пока она не станет твоей женой. Пойми, это невыносимо — отложить жизнь на целый год! Предлагаешь любезничать с девицами и кутить в тавернах, пока по моим друзьям стреляют? Да я сам начну себя презирать!
Филип молчал, подняв лицо к светлеющим небесам. В этом сером свете оно выглядело непривычно усталым, словно Картмор провел без сна не только эту ночь, но и несколько других.
К моменту, когда тот, наконец, заговорил, Фрэнк весь извелся. — Дениза, несомненно, решила бы, что это мой коварный план, дабы устранить тебя из столицы на неопределенный срок.
При мысли, что где-то там, по темным еще дорожкам, гуляет Дениза, Фрэнка пронзило знакомое волнение.
— Какой же ты еще мальчишка, — Филип покачал головой. — А я, кажется, родился старым. Ну что ж, пойдем поищем Денизу, — Он не спеша направился к лестнице, по которой недавно поднялся на террасу Фрэнк. — Сам ей расскажешь о своей гениальной идее, посмотрим, что она скажет. Чтобы никаких претензий ко мне! Заодно попрощаешься. Я даже отвернусь на минуту.
Фрэнк подбежал к нему и пошел рядом. — Значит, ты согласен?! — Он едва удержался, чтобы не броситься на шею другу, с которым полчаса назад не желал разговаривать. Фрэнк уже слышал стук копыт по тракту, чувствовал, как волосы развевает ветер дорог.
— Не пускай коней галопом! — усмехнулся Филип добродушно. — Тебе еще надо отпроситься у мамочки. А это, подозреваю, окажется сложнее всего.
Фрэнк ткнул его кулаком в плечо. — Не издевайся! — И не думал. Будь жива моя мать, я постарался бы доставлять ей как можно меньше огорчений. Интересно, ты стрелять-то во врага сможешь, мой жалостливый друг?
Фрэнк беззаботно пожал плечами. — Поглядим.
Вместе они спустились в сад, навстречу заре.
II.
Домой он вернулся уже затемно, пустой и выжженный изнутри, словно та башня. Полу-слез, полу-свалился с лошади, и, оставив ее в руках слуги, побрел к дому. Земля под ногами слегка шаталась.
После всего пережитого, было странно видеть знакомый силуэт особняка, теплый свет арочных окон, а в них — шторы с ламбрекеном, похожие на букли красавицы. Фрэнк не мог сказать, что кажется ему менее реальным — то безумие, что узрел в огненном подвале, или этот уютный уголок. Существовать в одном мире они не могли, это точно.
Прежде, чем показаться на глаза матери, стоило привести себя в порядок. Фрэнк надеялся, что она уже спит — последние дни матушка подолгу дремала даже днем. А ему так не терпелось забраться в жбан с горячей водой и сдраить с кожи последние следы проклятой слизи!
В холле Фрэнка встретил старина Уиллис, поспешивший принять у него плащ. Слух и зрение уже подводили старого слугу, зато нюх, кажется, лишь усиливался с годами. Словно верный пес, он обнюхал вещи хозяина, неодобрительно покачал головой. Фрэнк знал — по мнению Уиллиса, от молодых господ должно пахнуть вином и духами легкодоступных женщин, а не гнилью, гарью, и другими ароматами, сопровождавшими службу Ищейки.