— Матушка спит?
Слуга поджал губы. — Нет, господин, вас дожидается, глаз не сомкнула. Просила вас к себе, как только вернетесь. Все неспокойно на душе у ней было. И, чую, не зря.
— Я в полном порядке, — Фрэнк попытался улыбнуться и шагнул к лестнице. Матушка, конечно, услышала их голоса — придется идти прямо к ней.
— А можно полюбопытствовать, мой юный господин, ежели мне простится такая наглость, — окликнул его Уиллис скрипучим, вредным тоном человека, который качал тебя на колене малышом и прекрасно знает, что с рук ему сойдет абсолютно все. — Вы, должно быть, упали с коня? Можбыть, мне следует немедля послать за лекарем? — Сейчас он держал плащ Ищейки на вытянутых руках, косясь на него с тем омерзением, что вызывал у старого слуги этот символ отряда Красных Псов.
— Нет, Уиллис, я не падал с коня, — терпеливо ответил Фрэнк.
— Потому что, судя по виду этого вот плаща, вы рухнули в грязь и несколько раз прокатились по ней, а потом потушили собою костер. И грязь-то какая-то чудная! Впрочем, в этом ужасном городе она воистину повсюду, всех видов и цветов, что есть на свете. Временами сдается мне, что люди съезжаются сюда за грязью — за чем еще-то? хорошего тут мало — да вдобавок еще привозят с собой свою, из родных мест.
— Да, к сожалению, плащ сильно испачкался. Если прачка сможет его отстирать, заплати ей вдвое. А если все безнадежно, придется купить новый.
— Было бы просто чудесно, ежели б вы приказали мне выкинуть эти обноски или отдать беднякам. Ежели помните, у вас есть чудесный серый плащ и серебряная фибула к нему, ему и двух лет нет, и он вам куда более к лицу, мой лорд.
— Спасибо, но мне нужен плащ именно этого цвета, — отозвался Фрэнк уже с середины лестницы. — Для службы, которую я не собираюсь покидать, друг мой!
Почему он сомневался, что слуги Филипа читают ему нотации? Впрочем, неважно. Бедный Уиллис уже стар, и, конечно, скучает по Длели, той простой деревенской жизни, что они там вели. Фрэнк частенько сам по ней скучал.
Передвигая ноги по ступеням, он чувствовал себя таким же дряхлым, как Уиллис, на шестом десятке, не меньше. У входа в покои оправил одежду, жалея о шляпе, которую потерял где-то в башне.
Шагнув через порог, Фрэнк словно сразу оказался в объятиях матери. Обоняния коснулись привычные, родные ароматы лаванды, сушеных фиалок и пудры, к которым примешивалось нечто неуловимое, от чего сжималось сердце.
С тех пор как матушка заболела, Фрэнка часто посещало чувство, будто время в спальне остановилось. В каждый визит свой он видел одну и ту же картину: матушка лежала в кровати, опираясь спиной на валик, одетая в один из своих любимых пеньюаров цвета старой розы, с кружевным рюшем у горла, волосы уложены в старомодную прическу, не менявшуюся много лет. В вазе поблизости благоухали свежие цветы из оранжереи — единственная роскошь, которую позволяла себе Эвелина Делион.
И только когда Фрэнк подходил поцеловать матери руку — с каждым днем как будто все более хрупкую и прозрачную, с проступающей сеточкой синих вен — ее вид напоминал ему, с болезненным уколом, что время таки продолжает свой бег, утекает по капле, предательски и неумолимо.
На сей раз, быстро коснувшись губами кисти и лба матери, Фрэнк поспешил сесть подальше от окна, в тени, надеясь, что та скроет следы, которые оставило на нем пережитое.
Но любящий взгляд бледно-голубых глаз матушки было не обмануть: он сразу подмечал все, что касалось ее сына. — Дорогой мой, что с тобой случилось? На тебе лица нет! И твои брови, пресвятой Агнец! Они исчезли. А волосы как будто в пыли.
— Я скакал по пыльной дороге. А брови… Знаете, матушка, оказалось, что сейчас в высшем свете их принято сбривать. Смешно смотрится, да? Но я решил, что, как друг Филипа Картмора, обязан следовать моде.
Матушка печально покачала головой. — Ты, наверное, считаешь меня совсем дурочкой, — в ее тоне не было упрека, только любовь и беспокойство. — Я знаю, это все твоя служба… — Она откинула голову на подушки, словно не осталось сил держать ее прямо, взгляд затуманился.
Фрэнк присел на край кровати — больше прятаться не имело смысла — и молча ждал, пока матушка придет в себя. Поймав себя, уже не в первый раз, на подлом желании поскорее сбежать из этого уютного склепа, где все, и сладковатый спертый воздух, и даже сама вязкая тишина, напоминало о ее болезни. Куда угодно, лишь бы развеяться и забыть. А ведь когда-нибудь, быть может — скоро, он будет готов заплатить любую цену за то, чтобы вернуться в эти минуты!..
— Эта твоя служба… — пробормотала мать. — Если бы я только могла понять, лучше или хуже она, чем служба в армии. Мне кажется, это все же менее опасно, ведь да?