— Я видел, как вы разбираетесь! — отрезал отец. — Я пока еще глава этой семьи, и желаю знать, что в ней происходит!
Не поспоришь.
Дениза покосилась на Филипа из-под длинных ресниц, в ее глазах — упрек и вопрос: Что делать? Увы, если бы он знал!..
— Я горько сожалею о том, что сделал, и клянусь, что это не повторится, — снова заговорил Филип, стараясь звучать уверенно. — Мы наговорили друг другу резких слов, и…
Отец оборвал его лепет: — Пусть долг мужа — держать жену в покорности и наставлять ее на правильный путь, делать это кулаками и плетью — удел крестьян и лавочников. Женщина благородной крови — нежный и деликатный цветок. Ударить ее — поступок грубый, недостойный дворянина.
В коротком списке недостатков отца была склонность к таким вот многословным нравоучениям, которыми он периодически награждал своих детей. Пора бы уже понять и смириться, что толку от этого не больше, чем от проповеди в борделе!
— Поступок, который можно счесть непростительным, — продолжал тот, — если эта женщина не дала своему мужу воистину серьезный для него повод. Поэтому я требую, чтобы вы немедля ответили… — Тяжелый взгляд прошелся по ним обоим, превращая кости в желе — и остановился на Денизе. — …Немедля ответили, Дениза, что вы совершили столь ужасное, что заставили моего сына настолько потерять контроль над собой? Я знаю моего сына, он истинный дворянин и обходительный кавалер, знаю, что он всегда был снисходителен к вам, и спускал многое — возможно, слишком многое! Чтобы заставить такого человека поднять руку на женщину, она должна быть повинна в настоящем преступлении. — Мускулы на широкой шее вздулись, выдавая, какого труда ему стоило сдерживать себя. И хотя эта сдавленная ярость была направлена не на него, Филип до боли кусал изнутри щеку, испытывая огромное желание провалиться под землю — точнее, под паркет.
— У меня есть подозрения, которые я не желаю даже произносить вслух, — глубокий голос стал обманчиво тихим. — Но если бы я хоть на минуту всерьез допустил, что они могут быть верны, вы бы уже лежали бездыханной у моих ног!
Это заходило слишком далеко.
— Нет, нет, что вы, отец, как вы могли такое даже подумать! Это я, по неосторожности, дал Денизе повод для подозрений — совершенно пустых, конечно, — Филип сделал небрежный жест рукой, — но вы же знаете, как ревнивы бывают женщины! Мы оба погорячились, Дениза сказала кое-что, что меня не на шутку задело — ох уж этот ядовитый женский язык!.. Мне, конечно, стоило лучше владеть собой… Это был первый и последний раз.
— Я сказала вещи, которых не следовало говорить, — пробормотала Дениза. Она стояла, опустив голову, бледная, тень прежней себя.
К Филипу отец даже не повернулся — все его внимание было сосредоточено на той, кого он назначил главной преступницей. — Не могу поверить, — проговорил он с отвращением, — что леди из рода Клери может вести себя как одна из тех бабенок, которых выставляют в колодках в базарный день, чтобы наказать за дурной нрав и сварливость. Или возят в телеге с табличкой на груди, под улюлюканье смердов. Мой сын — ваш супруг и повелитель, вы обязаны обращаться к нему всегда смиренно и почтительно. Даже коли супруг обидел вас незаслуженно — а я не верю, что Филип на такое способен, ваш долг — простить его, попросить прощения за все, чем вы могли вызвать его немилость, и кротко — кротко, Дениза! — напомнив ему о нежной природе вашего пола, молить его быть с вами деликатнее. В крайнем случае вы всегда можете обратиться ко мне, вашему второму отцу, чтобы я рассудил вас, и обрести в моем лице защитника. Возможно, Боги наградили бы вас за подобное женственное поведение, и вы смогли бы, в конце концов, исполнить свой долг перед этой семьей!..
Даже Филип поморщился — а уж что должна была чувствовать бедная Дениза!.. Он понимал, что отца делает немного несправедливым родительская любовь, но для Денизы это едва ли могло служить утешением.
Отец окинул ее последним уничтожающим взором, и, не тратя на них больше слов, вышел стремительным шагом. Грохнула створка дверей.
Филип покосился на жену. Она застыла все в той же позе, раздавленная, только грудь вздымалась, показывая, что перед ним не статуя.
Бедняжка!.. Как ни хотелось ему ее придушить, сквозь это естественное желание прорывалась жалость. Мало ей пощечины, еще и этот жуткий разговор, после которого даже он чувствовал себя побитым. И Фрэнк выкинул ее из постели…
Он осторожно попытался взять жену за запястье… и ахнул, когда лицо полоснула боль.