Но даже на пике наслаждения, пока его рассудок разрывало в клочья, где-то очень глубоко продолжало жить холодное сомнение.
…Что — и кого — она представляла себе только что, спрашивал он себя, лежа на спине и пытаясь перевести дух, — прикрыв веки то ли в пароксизме страсти, то ли чтобы не видеть его лица? О чем думает сейчас?
Он хотел заглянуть ей в глаза, утонуть в них — и найти на дне истину. Но Дениза лежала рядом, отвернув голову, а когда он накрыл рукой ее руку — высвободила ее. Как будто даже доставив ей наслаждение, Филип не заслужил такой привилегии.
Он начинал чувствовать себя каким-то Аленом.
Когда Дениза села на кровати, он помог ей избавиться от платья, нижних юбок и сорочки. Чему-чему, а раздевать женщин с ловкостью опытной камеристки жизнь его научила.
Их быстрое совокупление не утолило голод внутри — не похоть, а нечто иное. В конце концов, он соскучился. Прошло немало времени с их последнего примирения, да и вышло оно тогда каким-то мимолетным.
Филип чувствовал, что скоро будет готов к продолжению — медленному, чувственному, нежному, и, снимая с жены одежду, намекал на это прикосновениями и осторожными поцелуями. Но Дениза реагировала на них не больше, чем если бы он приставал к восковой кукле, а когда осталась в одних чулках, отползла на край кровати и замерла там, полулежа.
Ему оставалось только, разочарованно вздохнув, любоваться точеной гибкой фигуркой, которую он уже давно не видел обнаженной, и дивиться, как Дениза не мерзнет — затухавший огонь не мог до конца разогнать осеннюю стылость. Взгляд лениво скользил по узкой спине, очаровательному изгибу, отмеченному ямочками, там, где она переходила в округлый зад. на котором — расположенная так удачно, словно ее поставил художник, обмакнув кисть в краску, темнела одинокая родинка.
Дениза вдруг заговорила, заставив его вздрогнуть. — Понимаю, когда вы говорите, что мне наскучила бы спокойная счастливая жизнь с вами, то судите по себе. Зря. Моя любовь была достаточно большой.
Была?.. — Мне скучно сейчас, скучно и противно. Больно — тоже, конечно. Но уже не так, как раньше, и это — хуже всего. Точно с каждым разом, с каждым унижением, обидой, разочарованием, моя любовь становится меньше, — она говорила задумчиво, отрешенно, как будто не для него, а для самой себя. — И от этого мне грустно. Ведь когда-то я ею жила. Как будто затухает огонь, который согревал меня и обжигал, как будто у меня на глазах увядает что-то красивое.
Теперь холод ощутил он сам.
— Может, это и к лучшему, — продолжала она. — Когда все внутри догорит, мы станем как большинство супружеских пар. Никто ведь не ждет, что мы будем любить друг друга — что за нелепая идея! Довольно того, чтобы ладили. А когда чувства умрут, мы начнем ладить просто великолепно. Такая остроумная и очаровательная парочка! Будем обмениваться по вечерам веселыми историями о своих любовных похождениях. Надо только привыкнуть. Пережить этот момент. А потом станет все равно.
Он покачал головой, отказываясь принимать это. Придвинулся ближе, прижал Денизу к себе, крепко, будто от него ускользало ее тело, а не только душа. Прошептал, положив голову на обнаженное плечо: — Не говорите ерунды! Мы никогда не будем такими, как другие…
Дениза никак не ответила на его прикосновения, но и не отстранилась.
— Я расстанусь с Эллис, — произнести это было не так-то просто, но страх — мерзкое, липкое чувство — оказался сильнее. — Мы начем все заново. Словно только что поженились, и не было всей этой бредовой истории с Гвен, хаоса, обид, недоразумений…
— Вы думаете, это возможно?.. — Голос Денизы звучал почти равнодушно.
— Все возможно, если мы захотим. Пусть воспоминания о всяких Аленах, Эленах и прочих сотрутся, как смывают волны письмена на песке. Если хотите, я больше не дам вам повода сомневаться в моих чувствах. Но и вы, дорогая моя, вам тоже придется…
— И мы превратимся в двух верных воркующих голубков? — Она усмехнулась. — Сложно себе представить. Теперь уже и мне.
— А я не могу себе представить вселенную, в которой мы не любим друг друга. Я могу влюбляться, увлекаться другими… Но вы — часть меня.
— Тогда вы, должно быть, сильно себя ненавидите… — пробормотала Дениза в ответ.
— Временами, — согласился Филип, целуя смуглую шею. В ответ жена накрыла его руку своей, вялой, словно бескостной. Он не знал, это знак примирения, нежности, или Дениза просто сдалась. Пришлось довольствоваться тем, что есть.
Они сидели молча, вглядываясь в тьму за окном.