Конец этому безумию положил Сивил Берот. Бледный и грозный, отец Гидеона вырос перед Кевином и дернул меч из ножен. Фрэнк ахнул, уже представляя, как клинок сносит голову юноши с плеч. Но, вместо этого, в висок Кевину врезалась рукоять меча. Тело обмякло.
Такой удар запросто мог убить. Фрэнк подошел ближе на ватных ногах, словно в каком-то странном сне. Всего этого не должно было быть… Я должен был сделать больше. Он перевел дух, заметив, что грудь Кевина слабо вздымается, но облегчение быстро улетучилось. Сменилось мрачной мыслью — а не лучше ли для бедняги было бы встретить конец прямо здесь и сейчас? Без сомнения, его ждало суровое наказание, позор…
— Позор! — Берот-старший с отвращением глянул на юношу, распростершегося у его ног, словно мертвый. — Самое позорное происшествие, какое видели эти стены. Да еще в такой торжественный день! Свяжите его и заприте в одной из комнат. А это… — он с гримасой ткнул пальцем в сторону старика. — Оттащите в лазарет и позовите лекаря. Да и пастыря, пожалуй, тоже. Как эта падаль вообще оказалась здесь, кто пустил?!
Прежде чем кто-либо успел открыть рот, заговорил Филип. — Это исключительно моя идея и моя вина, — Он хорошо владел собой — отвратительно хорошо, по мнению Фрэнка. — Правда, мне и теперь кажется, что мысль была недурна — позвать отца одного из наших друзей, дабы он рассказал нам о походной жизни. Кто же мог подумать, что этот несчастный, его сын, осмелится на столь безумную выходку — поднять руку на собственного родителя! Думаю, он просто лишился рассудка.
Берот смерил Филипа взглядом, лишенным нежности, но ничего ему не ответил. — Разберитесь с этим! — бросил Радайлу. Прижав ко рту пухлую руку, тот в немом ужасе взирал на два тела, украсившие собою каменный пол.
— Отец… — Гидеон шагнул вперед, непривычно робкий. — Как вы думаете, быть может, вы могли бы…
Что он хотел сказать, в Академии так никогда и не узнали. Не удостоив сына внимания, Сивил Берот запахнулся в свой темный плащ и удалился с видом человека, которому нанесли жестокое личное оскорбление. Эхо долго еще доносило до них гневный стук его сапог.
— Что же скажет Его милость лорд Картмор, когда узнает… — пробормотал Радайл, когда вышел, наконец, из оцепенения. — Такой скандал!.. Филип, надеюсь, вы не забудете объяснить отцу, что моей вины тут нет, ни малейшей!
Повинуясь его указаниям, перемежаемым громкими вздохами и жалостным хмыканьем, слуги подняли Кевина за руки-за ноги и уволокли из зала. Фрэнк пошел за ними, помочь.
В итоге, единственным его поступком за весь день, принесшим хоть какую-то пользу, оказался момент, когда он придержал ноги Грасса, пока того затаскивали в каморку привратника. Эта комнатушка, темная, без окон, стала на время Кевину камерой.
Фрэнк не помнил, как доплелся назад.
Атмосфера в зале напоминала похоронную. Все говорили торжественным шепотом, как в присутствии покойника: и ученики, сбившиеся в группы, и преподаватели, что, окружив Радайла, засыпали его советами.
Фрэнка передернуло при виде алых подтеков на полу. То была не просто кровь, а кровь отца, пролитая сыном, — святотатство, какого не прощают боги.
То, что произошло сегодня, походило на сюжет древней трагедии или мрачной легенды, у которой не могло быть хорошего конца. Но если трагедия, даже с безнадежным финалом, возвышала душу и учила мудрости, в этой истории намешалось слишком много уродливого, превращая ее в угрюмый, беспощадный фарс.
Отец Кевина Грасса не лежал хладным трупом с кинжалом в груди — его вытащили из зала стонущего, окровавленного, но живого. И если в мифах и легендах героев губили боги или неподвластные разуму силы Рока, то этой драмой управляла рука обычного человека, мелочного и злого.
Филип стоял в центре самой большой группы. Ученики поглядывали на своего предводителя, ожидая решающего вердикта, но Картмор хранил молчание.
Фрэнк даже не заметил, как подошел ближе, не в силах отвести глаз от фигуры в черном. Еще вчера ему казалось, что он знает этого человека, еще недавно он с гордостью мог назвать его своим другом.
Филип встретил взгляд Фрэнка прямо, не опустил гордо поднятой головы. Что бы им ни двигало, он не раскаивался в своем поступке. Но и довольным не казался, о нет. Для человека, окруженного со всех сторон приятелями, он выглядел сейчас чертовски одиноким.
Из груди рвался вопрос: "Как ты мог?!" Но словами уже было ничего не исправить, а горло сжали отвращение и гнев. Развернувшись на каблуках, Фрэнк пошел прочь, к свежему воздуху, подальше от сплетен и коварства, интриг и пересудов, подальше от своего бывшего друга.