I.
26/10/665
Взад-вперед, взад-вперед у ворот Красного Дома… Кевин снова поджидал Филипа, как когда-то нетерпеливо ждал его на крыльце Академии, чтобы вместе пойти на занятия. Тогда, миллион лет назад, он предвкушал, что вот-вот услышит новую шутку или забавный случай из жизни двора, а может, и получит приглашение в гости. И заранее невольно улыбался.
Предвкушение, которое охватило его сейчас, было другого рода.
…Первым делом на опознание тела пригнали обитателей Дома Алхимика. Двоих — самого Гвиллима Данеона и человечка с искривленной шеей по имени Жаннис. Данеон держался со спокойным достоинством Познающего, Жаннис — волновался, косился по сторонам, то и дело смахивая пот со лба. Но оба, не колеблясь, признали в покойнике Тристана, а в остатках его одежды — ту самую, что была на нем в день исчезновения.
Потом Ищейки отправили гонца во дворец — письмо Кевин составлял сам. Ситуацию обрисовал в самых общих чертах, не желая портить сюрприз… Попросил Филипа приехать, как только сможет. В конце концов, Картмор проявлял особый интерес к этому делу, не так ли?
С курьером пришел положительный ответ из дворца. Теперь Кевин месил сапогами уличную грязь на тот случай, если Картмор в кои-то веки решит следовать своему слову, — не хотелось, чтобы его перехватили.
Неподалеку ошивался Нюхач, он же Поэт, готовясь вилять хвостом перед Картмором в надежде на пару монет. А может, мечтает, что его сделают придворным поэтом — с такого станется.
Наконец зазвучало клац-клац копыт по мостовой, а потом показалась небольшая процессия. Спереди — Филип на изящной каурой кобылке, ее светлая шкура будто сияла, вся в каплях недавно отшумевшего дождя. За ним — трое громил, оседлавшие лошадей попроще, к седлам приторочены полумесяцы кривых сабель.
На фоне монстроподобных бугаев Филип выглядел особенно изящным, почти хрупким — можно сломать одним ударом кулака. Жаль, это придется оставить на потом. Как и его телохранители в темных одеждах, одет он был так, чтобы не привлекать лишнего внимания — черный плащ, шляпа сдвинута на лоб, ни единого намека на принадлежность к славному семейству Картмор.
Когда процессия остановилась, Кевин ступил вперед, придержать поводья лошади, как и полагается хорошей Ищейке. Кобыла, глупая тварь, пугливо косилась на него выпуклым карим глазом.
Филип снял широкополую шляпу, мотнул головой, стряхивая влагу с локонов. Ко лбу чернильным росчерком прилип влажный завиток.
— Ты, — произнес он в качестве приветствия. — Надеюсь, вы не зря меня вызвали.
Филип слетел с седла и сразу отобрал поводья, словно Кевин даже их недостоин был держать в руках. Погладил кобылу по шее.
На щеке его горели царапины, которых не было прошлый раз, под глазами залегли темно-голубые тени, подчеркивавшие бледность лица. Вестимо, не спал до утра, как подобает истинному аристократу. Наверняка в компании шлюх — едва ль Эллис у него единственная.
— Вы желали, чтобы мы нашли вашего музыкантишку, мой лорд, и мы его нашли — то, что осталось. Вы ведь взглянете на тело?
О, скажи "да".
Филип прикусил губу, и лошадь, которой передалось его беспокойство, недовольно фыркнула. — Он… сильно разложился?
— Да нет, — успокоил Кевин. — Нет, не сказал бы. Прекрасно, я бы сказал, сохранился, учитывая обстоятельства.
Как-то, что его обгрыз людоед, мог бы добавить он — но это значило бы испортить сюрприз.
— Нас снова гость высокий посетил, И во дворец чертог сей обратил. Как свет с небес все освещает он, Чтоб явь затмила самый чудный сон!..
— Ты — талант, друг мой! — восхитился Филип, бросая Нюхачу сперва монету, а потом — поводья. — Будет чудесно, коли свет с небес осветит тебе дорогу в конюшню, и пусть там о моей лошади позаботятся, как во дворце.
Проводив Нюхача взглядом, Филип не удержался от смешка, потом посерьезнел. — Бедняга Трис!
Толкнув плаксиво взвизгнувшие ворота, Кевин зашагал к Красному Дому, и Картмор снизошел до того, чтобы пойти рядом. Громилы брели немного позади, с подозрением зыркая в каждую лужу, будто подозревали свое отражение в дурных намерениях.
— Как вы его нашли? — поинтересовался Филип.
— Помог один плюгавый гадальщик, — процедил Кевин сквозь сжатые зубы. Признаваться в этом было несладко.