Кевин придвинулся ближе. Как он и полагал, Картмор не мог не последовать его примеру, делая вид, что уже не прочь поглазеть на разверстое нутро знакомого.
— Обратите внимание, — Костоправ перешел на раздражающий тон учителя, читающего лекцию, — как старался наш убийца сохранить целостность тела. Аккуратно зашил брюшину — разрезал стежки уже я, чтобы посмотреть, что скрывает шов. Набил перчатки, чтобы казалось, что у тела есть кисти.
— И что это значит? — заинтересовался Филип, который привыкал к виду расчлененных трупов разочаровывающе быстро.
Костоправ пожевал губы, но вынужден был признать: — Не имею представления. Зато могу сказать, что разделано тело было мастерски. Разрезы уверенные, края — ровные. Кто бы тут ни орудовал, у него был подходящий, наточенный инструмент, и органы он извлекал также со знанием дела. Убийца срезал, хм, филейную часть, ступни, срезал куски с бедер, верхней части рук, забрал язык и пенис… Достал внутренние органы, в том числе — сердце.
Филипа передернуло. — Какой-то мясник!..
— Не уверен, зачем ему понадобились кисти, — задумчиво рассуждал Хирург. — Одни косточки, разве что на похлебку… Возможно, мякоть ладони…
— Ты, похоже, изучал этот вопрос, — не удержался Кевин. — К чему бы…
— За время службы, я, разумеется, сталкивался со случаями людоедства. Холод, голод, с провизией бывало тяжко. Помню, как-то раз в моем полку, когда нас замело снегами, трое солдат убили четвертого и разрубили на куски — грубая работа, топорная в прямом и переносном смысле. То, что не съели сразу, спрятали в сугробах, в надежде скрыть следы преступления — и чтобы запасы не портились. Да вот только никак не ожидали, — с узких губ Хирурга сорвался шипящий смешок, — что, посреди суровой зимы, наступит вдруг оттепель… Помню, мы с парнями больше дивились тому, как им не повезло, чем тому, до чего они дошли…
— Может, нам стоит приглядеться к тебе? Это как раз смахивает на работу хирурга, — Кевин только наполовину шутил.
Костоправ воззрился на него с нескрываемым презрением. — Вечно ты несешь какую-нибудь чушь, Грасс, единственное назначение коей — раздражать и оскорблять честных людей. В этом городе полно хирургов, пусть лишь горстка из них стоит ломаного гроша.
— Ну-ну, не ссорьтесь, — вмешался Филип, обожавший, когда люди ссорятся. — В конце концов, любой, кто сумел бы разделать оленя, справился бы и с человеком — мне кажется, процесс должен быть похож.
Да, вот только охотиться на оленей и другую крупную дичь — привилегия таких, как ты и твои знатные дружки.
Кажется, Делион тоже подумал об этом, прервав молчание впервые за долгое время. — А ты поговорил с этим, приятелем твоего брата, который приставал к Тристану на празднике? Люлю, что ли.
— Ты перепутал, друг мой, — живо отозвался Филип. — Лулу зовут того, с кем целовался ты. А вместе с Трисом ты видел Лили. Я беседовал с ним, и он не отрицал, что собирался в тот день встречаться с Тристаном. Только не в шесть, как нам сказали в Доме Алхимика, а в семь часов.
Сразу вспомнился мерзкий Лулу, с его выбеленной рожицей и блестящими желтыми глазами. Да уж, Делион умел удивлять. Кевин только не знал, памятуя о Денизе, считать это окончательным падением или ровной прямой ужасного вкуса.
Хирург выразительно хмыкнул.
— Все было не так… — cлабо запротестовал Делион. На его скулах зажглись красные пятна. — Он был в женском платье…
Кевин все понял, но удержаться оказалось невозможно. — Полагаю, командир, это делало его совершенно неотразимым.
Фрэнк открыл рот — и закрыл, обреченно махнув рукой.
На губах Картмора, поставившего друга в неловкое положение, змеилась улыбочка. Да, что-то произошло между этими двоими. И наверняка не обошлось без одной вертлявой чернавки.
Филип прошел вперед, и улыбка его погасла. — А это что?
Там, у стены, на скамье, где любили отдыхать пыточных дел мастера, были заботливо сложены вещи скрипача. Конечно, не все — не хватало монет, попавших в загребущие лапы Крысоеда, но здесь лежали и плащ, и нарядные сапожки, и, на блюдце, кольцо с геммой… Кольцо-то Филип и ухватил затянутыми в перчатку пальцами.
Кевину, внимательно наблюдавшему за ненавистным лицом, показалось, что его окрасило удивление, даже испуг. Но лишь на миг — кто-кто, а Картмор умел маскировать свои чувства, такие же поверхностные, как все в нем.