А отец… Он восседал на своем обычном месте, в громоздком кресле у камина, которое никому не приходило в голову занять даже тогда, когда лорд Томас отсутствовал месяцами. Отец никогда не отличался разговорчивостью, а сейчас от его тяжелого молчания становилось не по себе.
Эти дни должны были бы стать днями радости — отец вернулся, невредимый, войскам удавалось пока удерживать напор андаргийцев, которых отвлекал бесконечный конфликт с Ву'умзеном, обострившийся за последние полгода. В военных действиях наступило затишье, выгодное обеим сторонам.
Вместо этого, в доме царила похоронная атмосфера. Приглушенные голоса, темные одежды…
Поднявшись с кресла, отец встал перед камином. Поворошив кочергой багряные поленья, уставился в огонь, будто ища ответы в его пламенном сердце, как часто делал прежде, чем начать серьезный разговор. Ранее отец отпустил всех слуг, что тоже наводило на размышления.
— Я говорил с Полом Валенна, — Он не оборачивался. Был виден лишь темный силуэт, подсвечиваемый пламенем: мощная спина, широкие плечи, непокрытая голова с по-солдатски коротко подстриженными волосами. Филипа это более чем устраивало. — Предложил ему руку Офелии.
Филип втянул воздух. Он все понимал, но Валенна так стар…
— Разумеется, было бы бесчестно умолчать об особых обстоятельствах. Пол был очень добр, — Отец произносил слова жестко, четко, без выражения. — Он понимает, что Офелия, по сути, хорошая девушка, попавшая в беду из-за своей наивности. Не будь он Валенна, он взял бы ее. Но его долг — заботиться о чести рода, не только своей личной. Он выразился с большим тактом, но суть такова.
— Ах, вот как, — сказал Филип. Я это запомню.
— Он прав, — Голос мачехи заставил вздрогнуть Филипа, уже отвыкшего его слышать. — Офелия более не достойна такого замужества.
— Можно лишь восхищаться вашей беспристрастностью, дорогая Анейра, — На лице тетушки Вивианы читалось что угодно, только не восхищение. Иголку в натянутую ткань она вонзала, словно кинжал в печень врага. — Вы говорите так, будто Офелия не ваша дочь, а какая-то бродяжка.
Анейра помолчала, прекрасные губы плотно сжаты. — В поступке моей дочери проявилась порочность ее натуры, которую я не могу отрицать, — произнесла она наконец.
Несчастье с Офелией сильно ударило по бедной мачехе. Позор дочери стал для нее настоящей трагедией, и винила в ней Анейра себя. Филип до сих пор не мог забыть, как взглянула та на дочь, когда он привез Офелию домой. Отшатнулась от нее с ужасом и отвращением, как от прокаженной, и заперлась у себя в покоях, предоставив леди Вивиане разбираться с горько рыдающей девчонкой.
— Интересно, от кого же она могла ее унаследовать? — сухо поинтересовалась тетя. Стежок, еще стежок… — Разумеется, не от моего достойного брата, и, уж конечно, не от такой безупречной женщины, как вы.
Филип не выдержал. — Перестаньте. Натура Офелии самая обыкновенная, такая же, как у большинства женщин.
— Что ж, тебе виднее, дорогой мой, — Тетушка хищно перекусила нитку. — Ты у нас знаток.
— Довольно, — Отец говорил негромко, и все же Филип знал, что перемывать косточки сестре этим вечером больше не будут. — Что касается замужества Офелии, то у меня есть другие варианты. С ними вопрос быстро не прояснится, но я извещу вас всех, как только приму решение.
Он наконец повернулся к семейству. Филип, сразу опустивший голову, почувствовал, как отец прошел мимо, задев руку плащом. Повеяло знакомым запахом дерева и дубленой кожи.
А потом на плечо легла тяжелая ладонь.
— Идем. Ты хотел поговорить — так поговорим. Дамы простят нам, если мы их покинем.
Анейра ответила коротким поклоном, тетушка пренебрежительно помахала рукой, в которой держала иглу. — Идите, идите. Дамы найдут, чем заняться.
Филип с трудом распрямил заледеневшие члены. Его ждал разговор, предвкушение которого заставляло не спать ночами — и отнюдь не от радости. Что ж, за ошибки надо платить.
…В кабинете отца было зябко. Его слуга поспешно развел огонь в камине, зажег свечи в витых подсвечниках из позолоченной бронзы и оставил Филипа вдвоем с отцом, повинуясь жесту хозяина.
Отец положил руку на высокую спинку кресла, придвинутого к столу, но садиться не торопился. Тишину нарушал лишь треск поленьев — ждать лорд Томас умел.
Филип с трудом сглотнул, скользя взглядом по столу, на котором царил идеальный порядок, как и во всей, почти по-походному просто обставленной комнате. Все, что угодно, лишь бы не смотреть на отца.
Как и при первой встрече, сразу по возвращении того в столицу, хотелось упасть перед ним на колени и молить о прощении. Но, как и тогда, что-то опять удержало его. Я уже не ребенок, чтобы так легко избавляться от груза вины.