— Вы знаете, что с ней сталось?
— Конечно, — отец улыбнулся. — То, что и должно было — она вышла замуж с благословения родителей, за достойного дворянина, и родила ему семерых детей. А я… я поехал в столицу, дабы увидеться с твоей матерью, как велел мне мой отец. И час, проведенный с ней, выжег из головы все мысли о другой… Но это другая история.
С печальным концом.
— Я рад, что вы мне рассказали. Мне интересно все о вашей жизни.
Лорд Томас с сомнением поджал губы. — Не знаю. Отец должен служить примером своим сыновьям, а это — так себе пример.
Как он не понимает, что эта история только заставила Филипа уважать его еще больше?
— Как видишь, я могу понять, что руководило твоим другом. Мне жаль его, хотя, войди он сейчас в эту комнату, я убил бы его собственными руками. И если я говорю "он должен умереть", то безо всякой радости.
Сердце забилось, как зверек в капкане. Пришло время для козырной карты. Коли это не сработает… — Убейте его — и на моей совести будет еще и смерть друга. Да, это так. — Филип поднял руку, отметая возражения, готовые сорваться с языка собеседника. — Я свел их вместе, я позволил им полюбить друг друга. И я до самой смерти буду корить себя в этом. Все, что произошло и произойдет после этого — моя вина, как вы и сказали.
Какая же это гнусность, разыгрывать спектакль перед отцом ради того, чтобы оттянуть кончину негодяя! Но смерть Грасса принадлежала ему одному, и он отдаст приказ о ней, когда будет готов. Тот не сбежит от него в небытие, оставив с этой черной дырой в груди, которую заполнит только месть.
Бедный отец выглядел растроганным. Но быстро овладел собой. — Пойми, оставлять его в живых… просто опасно. — Он поднялся из-за стола и прошелся взад-вперед, заложив руки за спину. — Твой друг может начать болтать.
Сказал, как топором обрубил — Филип почти решил, что все потеряно. — Кевин не из болтливых. Это самый замкнутый человек, которого я знаю. Кроме меня, у него друзей не водилось. Да и кто б поверил похвальбе того, над кем смеялся весь город?
— Разговорится, когда хлебнет лишнего.
— Он презирает вино. Я никогда не видел его пьяным.
— Да это просто какое-то сокровище, — мрачно пошутил отец, — в некоторых отношениях.
— И подумай о бедняжке Офелии! — Этот довод пришел в голову только сейчас. — Довольно и того позора, что на нее обрушился. Ты хочешь, чтобы она оплакивала не только честь, которой лишилась, но и человека, который погиб из любви к ней? Не хочется, чтобы остаток ее жизни был омрачен еще и этим.
— Сын, ты о многом меня просишь, — Отец опустил руку ему на плечо. — Правителю допустимо иногда жертвовать честью, но только ради высшей цели — блага государства. А ты должен научиться принимать тяжелые решения — потому что на твою долю их выпадет много, поверь мне. Такова цена власти.
— Мне не нужна власть, — прошептал Филип. Представить себя на месте отца — да даже ангелочки-путти будут над ним смеяться!
— Тебе так кажется, потому что она у тебя есть. Властью облечен я, и, любя тебя, стараюсь выполнять твои желания. Вот сейчас ты хочешь спасти друга от заслуженной кары — а значит, тебе нужна власть сделать это. Чего ты не хочешь, так это ответственности, и кому, как не мне, это понять! — Он вздохнул. — Парадокс власти в том, что чем больше ее у тебя, тем более ты связан необходимостью по рукам и ногам — и тот, кто стоит на вершине власти, иногда не может распоряжаться даже собственной душой, если необходимость велит бросить ее в огонь. — Хватка на его плече стала жестче. — Решай сам — жить соблазнителю твоей сестры или умереть. И помни, на этот раз все последствия и впрямь на тебе.
Филип посмотрел на отца снизу вверх. Прошептал: — Понимаете, он был моим лучшим другом.
Как трогательно! Даже не пришлось напрягаться, чтобы вызвать влагу на глаза. Довольно было вспомнить, каким дураком себя выставил, и злость сделала дело за него.
— Скажите, отец, — спросил Филип о том, что его действительно волновало, не рассчитывая, впрочем, получить ответ. — Что надо сделать, чтобы заслужить верность, настоящую, такую, когда тебя не предадут ни ради славы, ни ради богатства, не променяют ни на кого и ни на что? Или ее нет на свете? Или я просто ее не стою?