— Довольно, довольно.
— А теперь съешьте это.
Вид марципанов окончательно оживил Бэзила. — Ой нет, мне нельзя, — запротестовал он, пожирая их взглядом. — Я уже съел один в этом месяце. Не все это знают, но от сладостей можно растолстеть.
Подумаешь, проблема! Легкая полнота только придала бы ему солидности.
Ренэ разломила фигурку напополам, чтобы Бэзил увидел соблазнительную фруктовую начинку и нежнейшее светлое тесто.
— Ладно, — Глубокий вздох. — Если только кусочек… А вы съешьте второй.
— Спасибо, сейчас не хочется.
Чуть ли не впервые в жизни ей было не до марципанов. К тому же, не хотелось, чтобы Бэзил принял ее за обжору. Зато она с огромным удовольствием следила, как он уплетает сладкое, зная, что иногда кусочек чего-то вкусного согревает изнутри, как материнские объятия.
— Ну что, гораздо веселее, неправда ли? — спросила Ренэ, когда последние крошки исчезли во рту почти-принца. Он даже облизал пальцы.
Бэзил снова вздохнул, но это был совсем другой вздох. — Да. Да, получше. Сейчас я еще выпью хорошего вина, — добавил он с горечью, которую не прогнали даже марципаны, — и снова погружусь в блаженный полусон, словно поросенок в роскошном загоне, не знающий, что где-то уже точат ножи. Лучше бы и не знал…
— Послушайте, — сказала она как можно мягче, — если вы не хотите рассказывать вашему отцу, мы можем позвать вашу тетушку. Уверена, она что-нибудь придумает.
Бэзил устало покачал головой. — Вы не понимаете…
— Да уж где мне. Я ведь слишком глупа.
— А, обиделись! — усмехнулся он. — Не стоит. Наблюдения за миром давно показали мне, что глупость — одна из необходимых составляющих счастья.
— В таком случае вы, должно быть, необыкновенно умны, — заключила Ренэ.
Похоже, он принял это за шутку, потому что громко фыркнул. — Ха! Достойный ответ. Умеете вы иногда сказать… А вообще можете обижаться, если хотите. Я просто говорю, как есть. Вы и правда дурочка, что совершенно естественно, сложно ставить это вам в вину. Понятия не имеете о мире, в котором оказались, да и о большом мире вокруг нас, полагаю, вам известно чуть больше, чем ничего. Я могу поделиться с вами всем, что известно мне, и тогда вы будете не более невежественны, чем обычный светский повеса, — не слишком высокая планка. Правда, веселее вам не станет, — Он опять вздохнул, откидывая голову к стене. — Зато вы храбрая… Этому не научишься.
— Вовсе нет, — запротестовала Ренэ, но Бэзил ее не слушал.
— Что бы вы сделали, — спросил он вдруг, и она с испугом заметила, что его взгляд снова стекленеет, — если бы ваш отец бил вашу мать?
Она уставилась на почти-принца. Ее отец был человек раздражительный, вспыльчивый, но матушка всегда умела его успокоить, и было почти невозможно вообразить, чтобы она позволила себе нечто, способное настолько его разгневать.
И все же Ренэ честно попыталась представить подобный ужас. Матушку она любила куда больше отца, что считала совершенно естественным. Если бы он обижал ее…
— Даже когда наши родители поступают иногда дурно… — неуверенно начала она. — Нам не дано их судить. Да и что здесь можно поделать?
— А если бы вы узнали, — Он сжал ее запястье, и Ренэ вздрогнула от ледяного прикосновения, — что ваш отец убил вашу мать? И подумывает убить вас.
— Я отравила бы его! — вырвалось у нее. Ренэ тут же прикрыла рот ладонью. Что за бред она несет? Под пристальным взглядом черных глаз, странно жгучих на почти прозрачном лице, в голове у нее все перемешалось.
Бэзил кивнул, как будто удовлетворенный ее ответом. — Вы-то смогли бы. Я в вас не сомневаюсь. Это звучало как комплимент.
— Что за ужасные вещи вы заставляете меня говорить, — Она высвободила руку и отодвинулась со всем достоинством, какое возможно, когда перемещаешься на корточках. — А потом используете против меня.
Хотелось верить, что он рассуждает… что там за слово? Ах, точно.
— Вы ведь говорите просто понарошку? — уточнила она осторожно.
— Вы имеете в виду — теоретически?
— Да, или это.
Бэзил молчал довольно долго, а когда заговорил, голос его был почти шепотом. — Я помню мою мать с разбитой губой и красным пятном на щеке, и его — рядом с нею, с занесенной рукой. А она смеялась ему в лицо, весело, будто это все забавная шутка. Скажите, как может человек смеяться, когда?.. Он снова замахнулся, а она сказала, помню: "Какое представление вы устроили на глазах вашего сына, Томас. Ай-яй-яй, бедный трусишка теперь опять не будет спать по ночам". Он повернулся ко мне, похожий на дикого зверя, страшный. И я… я просто убежал, — Верхняя губа задрожала. — Филип бы вмешался — небось, бросился бы защищать отца, чтоб не отбил себе руки. Но он бы не сбежал, как я.