Услышав рядом деликатный кашель, Кевин нехотя сосредоточился на унылой реальности. На скамье напротив пристроился Вашмилсть, в своей черной робе смахивающий на личинку пастыря. Крысиные глазки поблескивали любопытством.
— Я разве приглашал тебя подсесть ко мне? — привычно огрызнулся Кевин.
— Что вы, что вы, господин Грасс! Я прекрасно понимаю, вашмилсть, что вы привыкли к более изысканной компании… Вроде господина Крысоеда.
Любитель грызунов сегодня отдыхал, спуская нечестно заработанное на дешевых шлюх и еще более дешевое пойло, а Кевина оставил в блаженном одиночестве.
Клерк склонился над столом с заговорщицким видом, шепнул: — Я лишь хотел спросить, если вы дозволите, удалось ли вам выяснить что-то о скрипаче?
— Тебе-то что?
— Ну как же, господин Грасс, помилуйте, ведь любопытно же! Господин Делион многое мне рассказал об этом деле — одна история с Алхимиком чего стоит!
А вот командир их был здесь, сидел за общим столом, где хохотал вместе с другими болванами над шутками, изящными и тонкими, как удар кувалдой по лбу.
— Загадочный колдун, умевший обращаться в кота! Может показаться глупой байкой, но я навел справки в Ратуше, и весь рассказ — правда, или одна из версий правды, а ведь это лучшее, на что мы можем рассчитывать, не так ли? — Снова этот беззвучный смешок, что так бесил Кевина. — Господина Делиона больше всего заинтересовали кот и пропавшая служанка, а я обратил внимание на фальшивые золотые монеты, что нашли в подвале. Более редкая вещь, чем коты и служанки! А дальше уже нельзя не задуматься… Иностранец, который проводит много времени в подвале и не выходит на улицу. Подвал, куда запрещено соваться слугам. Там находят порошки и ученые записи, которые должны были показаться невеждам колдовской тарабарщиной…
Раздражение со щепоткой любопытства прогнало остатки аппетита. Кевин оттолкнул от себя блюдо с недоеденным мясом. — Не умничай, крысеныш, а говори, что хотел сказать.
— Да что говорить, вы, конечно, уже все поняли, господин Грасс. Я долго копался в архивах Ратуши — после письма господина Картмора мы ни в чем не видим отказа — чтобы подтвердить свои подозрения. И обнаружил в бумагах, что городские власти узнали, через какое-то время после его исчезновения, истинное имя Алхимика — это оказался Шерон Дубуаз из Южной Андарги, фальшивомонетчик, которого разыскивали по всему континенту. Не удивительно, что он не любил показывать лицо на улице — если бы его кто-то узнал, ему грозило быть сваренным заживо. Немой слуга, наверняка, был его сообщником, они вместе чеканили фальшивки. Уж не знаю, как Дубуаз прознал про дом Алхимика, хотя догадки у меня имеются, но уверен, что выбрал он его не случайно, как и наш город…
Сюляпарре и впрямь был настоящим подарком для фальшивомонетчиков и контрабандистов…
Кевин больше не мог сидеть на месте. Это было как зуд на коже, как настойчивый, но неразборчивый шепот над ухом. Кусочки мозаики, готовые стать картиной, кололи его острыми краями.
Он резко поднялся из-за стола, махнув Вашмилсти, чтобы следовал за ним.
Кевин шел широким шагом, не сомневаясь, что этот черный клоп, который все замечал и обо всем догадывался, семенит по пятам. Остановился Кевин только у себя в закутке, где под кроватью лежали, завернутые в тряпицу, вещи Тристана — то, в чем его нашли. Остатки парадной одежды, потерявшей вид после всего, что с ней сделали Ищейки и огонь, сапожки с ярко-красными каблуками, все еще нарядные.
Кевин повертел их в руках, разглядывая.
— Обувка что надо, — одобрил крысеныш, стоявший в проходе. — Такие, должно быть, носят важные господа на разных там балах, да, господин Грасс?
И правда, хорошие сапоги, дорогие по виду, настоящая драгоценность для нищего музыкантика вроде Тристана. Владелец берег их, сохранив почти без царапин.
Крысоед тоже так сказал, там, в башне. "Отличные сапожки! Надо брать".
Что-то смутило Кевина уже тогда, но пожар и гигантские черви отвлекли от таких скучных материй, как обувь.
Он заставил себя взглянуть на крысеныша, проворчал: — Давай уже, говори — что там шепчет твой паучок? — Кевин предпочел бы вырвать зуб у пьяного цирюльника, чем советоваться с чернильной крысой, но что поделать?
Вашмилсть хихикнул. — Боюсь, я не могу ему указывать. Он говорит со мной лишь когда ему заблагорассудится, такой упрямый, знаете ли, паучок! Мне бы тоже хотелось, чтобы он ответил на мои вопросы. Ведь одного я никак не могу понять…
— Да неужели?
Его ирония пропала втуне.