Кевин Грасс подозревал обитателей дома, но Кевин Грасс подозревал в дурном всех и вся. А я — никого. Фрэнк верил людям, и эта доверчивость уже обошлась ему дорого.
Перед глазами, как напоминание, всплыла улыбка Филипа, дружеская и открытая. Последний раз он видел ее в тот день, когда Картмор приезжал взглянуть на тело Тристана, в день, когда Фрэнк лишился многих иллюзий. А еще вспомнилась вдруг фраза друга, возмущенное восклицание в подвале, перед изуродованным трупом скрипача.
"Как какой-то мясник!"
Почему Фрэнк об этом подумал? А ведь в доме Алхимика был мясник, услужливо шепнула память. Том, бородатый здоровяк с большими руками. Он тоже открыто и дружелюбно улыбался, как человек, которому нечего скрывать.
К Тому, хотя и видел его совсем короткое время, Фрэнк сразу проникся безотчетной симпатией, особенно когда услышал трагическую историю его родителей. Разве такое забудешь? Старики незаметно выскользнули из дома и ушли в зимний лес, умирать, лишь бы не объедать сына. Во всяком случае, так Фрэнку рассказали люди, которым это рассказал Том. И тела, наверное, так и не нашли…
Фрэнк содрогнулся от направления, которое приняли его мысли. Но ведь кто-то должен был оказаться людоедом, чудовищем, преступившим законы людские и Божьи. И кому, как не тому, кто пережил месяцы голода и отчаяния, превратиться в такого монстра.
Посмотри на себя! Всего-то ничего побыл с Ищейками, пообщался с Кевином Грассом, и уже готов допустить, что человек убил и съел своих родителей, а потом принялся рассказывать всем, что они пожертвовали собой.
В окружавшей его угрюмой, тревожной мгле верилось во что угодно — подозрения выползали из глубин сознания, как чудовища из темных канав.
А Тристана, как заметил Филип, и правда разделали, словно тушу в лавке мясника…
На один неприятный момент Фрэнку показалось, что он заблудился. Повертел головой — впереди справа чернела высокая стена, какие ограждают сады богачей от любопытных взглядов. Струи разбивались о ее каменные зубцы, а за ней возвышалась крыша, покрытая каменными наростами, будто диковинными грибами. Похоже на то, как описывал Кевин приют Священного Копытца.
Фрэнк начал медленно объезжать стену. Он уже заприметил широкие ворота с гербом над въездом, запертые, конечно, но Грасс говорил, что есть еще калитка или что-то такое. Вблизи от цели, Фрэнк вдруг почувствовал, как замерз — одежда промокла так, что хоть выжимай, льдистые капли затекали за ворот, назойливые, как сомнение. Хотелось надеяться, что у хозяев найдется что-то горячительное, а если подобное не держат в приюте для детишек, он порадовался бы даже горячему травяному настою.
А вот и калитка. Открыта, успел он подумать, и тут же забыл обо всем: холоде, ливне, усталости. Бросило в жар.
Внутри, за приоткрытой решеткой, лицом вниз лежала женщина. Дождь плясал по ее спине, нелепо раскинутым рукам, задравшейся юбке, взбивал в розовую пену кровь, что натекла из перерезанного горла.
"Лори!", пронеслось в голове. "Алый человек пришел за ней!"
Как только оковы мгновенного паралича спали, Фрэнк соскочил с лошади, кое-как привязал ее к решетке, и, ступив внутрь, с содроганием коснулся холодной шеи несчастной. Мертва, разумеется. Из-под ее чепца выбивались пряди, седые вблизи, пальцы, что недавно скребли камень, были тонкими, словно птичьи лапы. Какое зверство — перерезать горло безобидной старушке!
Здравый смысл подсказывал: если на приют напали грабители, надо скакать за подмогой, созывать соседей, подымать "шум и гам". Но пока достучишься, пока объяснишь, в чем дело, убийца может нанести новый удар…
Фрэнк прислушался — не доносятся ли из особняка крики? Ответом стал лишь шорох треклятого дождя по крыше. А что, коли обитатели приюта уже мертвы, как эта старая женщина?!
Послав здравый смысл к чертям, Фрэнк сделал то, что жаждал с самого начала — помчался вперед, на ходу дергая кинжал из ножен. Сзади жалобно заржала покинутая лошадь.
Он пересек пустой двор: мимо чаши фонтана, пузырившейся дождевой водой, к ступеням, что вели на открытую галерею. Нигде ни души.
Когда Фрэнк толкнул дверь, петли предательски заскрипели. Холл встретил полутьмой и все той же невыносимой склепной тишиной.