— И вы можете верить в подобный бред?! Филип читал когда-то, что Ведающие, якобы, могли поднимать людей с ложа смерти. Но даже будь это правдой, то были дела глубокой древности, и уж совсем невозможно представить, что ожить мог человек, чье сердце и печень стали чьим-то ужином.
Когда старик взялся за инструменты, Филип снова зажмурился. Но не слушать не мог. В начале его слух терзали влажные звуки разрезаемой плоти, потом — сухой треск, будто ломались ветви. То хрустели ребра Эллис, одно за другим.
— Мои бедные друзья, что молятся сейчас в храме за наш успех, верят. Моя дочь верила. А я, я человек науки, я знаю, — последовал высокомерный ответ. Филип старался вслушиваться в слова, а не в хруст, что еще продолжался… — Это древняя утраченная мудрость былых времен, когда Сюляпарре был великой и благополучной страной. Ведающие — не безумцы, они знали, кому поклоняются, и владели невиданной силой. Мы отвернулись от древних богов ради новых, и что нам это дало? Голод и разруху. Теперь, когда боги самодовольных Пастырей о нас забыли, а от Агнца остались только косточки да копытца, мы возвращаемся к ним, нашим извечным покровителям. Я думал, уж вы-то со мной согласитесь.
— Я? С чего бы это? — Чернота тоже пугала, и он снова разлепил глаза. Увидел ребра, еще розоватые, слишком похожие на то, что выставляют в лавке мясника. Под ними угадывалась плотная бледная масса — легкие? В руках у Данеона был сейчас странный инструмент: зубчатая рейка, а на ней — две железяки, образующие вместе с рейкой подобие буквы "П". Когда Данеон начал засовывать их в ребра Эллис, Филип догадался, что это какой-то расширитель — и тут же отвернулся снова.
Взгляд сам собой, в который раз за эти адские минуты, пополз туда, где в подвал спускалась короткая лестница. Филип приказал двери над нею отвориться. Он почти видел, как она распахивается под ударом ноги, с оглушительным треском…
Нет, это другой треск, громче и дольше, чем до сих пор, прогремевший в ушах, как выстрел пушки.
Данеон отложил расширитель и начал орудовать в разверзшемся отверстии одним из своих ланцетов.
— И вы съедите ее… — пробормотал Филип, — собственную дочь?
— Разумеется, — Данеон смахнул пот со лба, сосредоточенный. — Позже — с вас хватит ее сердца. Было бы грешно пренебречь ее даром, позволить ему пропасть. Дурно не использовать то, что послала тебе судьба, мой лорд, грех не в том, на что идут голодные люди, чтобы выжить. Знаете, что дурно? Выбрасывать на кружева для манжет столько, сколько хватило бы, чтобы кормить целую деревню в течение недели!.. Тратить на карету с завитушками сотню юлей, а на милостыню голодным детям кидать горсть меди. Впрочем, боги вас будут судить, не я, и очень скоро, так что неважно это… Подумайте лучше о чем-нибудь приятном, помолитесь. Агнец не услышит, зато вам станет легче.
Наконец, Данеон вытащил его, комок мышц и клапанов, блестящий от влаги. Недавно — столь важный, трепещущее средоточие жизни, а теперь не важный совсем, просто мясо. Еда.
Кто бы ни пришел спасать Филипа (Даженедумайобобратном), им лучше поторопиться. Пока он не стал людоедом поневоле.
Ведь я не смогу, верно? Это было просто невозможно. Но если он откажется, его убьют.
Страх тек по венам ртутью, посылал ледяные мурашки по коже, кружил голову. Хуже всего — мутил разум, единственное, что ему осталось сейчас для защиты.
На что ты готов, чтобы выжить? спросил себя Филип, и насмешливый голос, похожий на собственный, тут же ответил: На все, что угодно.
Данеон положил сердце в небольшую миску и вытер руки. Пробормотал устало: — Ну что, лорд Филип, пора приступить к трапезе.
Наверное, так люди и сходят с ума — разум не успевает или отказывается принимать реальность, между тобой и миром появляется как бы трещина — а потом расширяется, превращаясь в пропасть, бездну. И ты остаешься в черноте, наполняя ее отголосками собственных фантазий.
Он боялся бы свихнуться, но времени на это не дадут.