Филип задумался. — Нет, — решил, в конце концов. — Она отдала за меня жизнь, я могу хотя бы исполнить ее последнее желание… каким бы оно ни было…Чего ты тянешь, разрежь уже веревки, — снова заныл он через мгновение, — я не чувствую рук, все затекло, меня мутит… — Картмор заговорил с нотками капризного ребенка, полагая, кажется, что опасность осталась в прошлом и можно расслабиться. Большая ошибка.
Кевин смотрел на него сверху вниз, поражаясь тому, каким мелким, ничтожным выглядит человек, которого он назначил своим смертельным врагом. Он снова спас его — и это снова закончилось фарсом. — Мне стоило знать, что ты опять выйдешь сухим из воды. Гора трупов, все твои дружки мертвы, твоя девка мертва, и только у Филипа Картмора все прекрасно.
Как всегда.
— Грасс, скоро я начну считать это чем-то похуже неудачной шутки, — До него, кажется, начинало доходить. — Ты спас мне жизнь — вернее сказать, ты и тот Ищейка, потому что, если б не его героический выстрел, и ты, и я уже валялись бы мертвыми. И вы с ним будете щедро вознаграждены, как полагается. Но имей в виду — каждый миг, что я провожу на этом стуле, из кошеля с вашей наградой выпадает по золотой монете.
Хм, может показаться, что он теряет терпение…
Кевин вернулся к столу, подцепил перевернутый ящик — должно быть, сидение людоеда — и не торопясь, медленно потащил его за собой. Приземлил напротив стула, на котором Картмор извивался, словно передавленная колесом гусеница, и уселся верхом, положив меч поперек колен. Можно дать ногам отдохнуть — предстоял долгий разговор. — Знаешь, я ведь еще ничего не решил. Самым разумным было бы прирезать тебя, потом — Пайла и людоеда, и ускользнуть отсюда, оставив людей десятилетиями гадать, что здесь произошло. А с собой прихватить твой рубин. Уверен, коли распилить его и продать на черном рынке, хватит до конца жизни.
— Грасс, я предупредил тебя… Я сейчас не в настроении для твоих штучек.
Должно быть, он и впрямь чувствует себя паршиво. Папенькин сынок, если и приучился терпеть хоть какие-то лишения во время похода, то уже давно отвык.
Собственные раны Кевина свербели и нарывали, череп, которому здорово досталось, гудел — будь в нем мозги, достойные этого определения, можно было бы обеспокоиться. Кровь засыхала на коже, стягивая ее до чесотки. Утешала мысль, что Картмору еще хуже.
Филип еще что-то там нес, но Кевин уже не прислушивался, погрузившись в свои мысли.
— Как ты думаешь, почему я сохранил этот меч — одну из твоих подачек? — спросил он наконец.
— А что тут думать? — фыркнул Картмор. — Потому, что никогда не смог бы позволить себе купить подобный ему. Правильно сделал, кстати, вы созданы друг для друга — и на сей раз это не оскорбление.
Кевин провел рукавом по клинку фламберга, очищая его, хотя бы частично, от человеческого месива, запятнавшего безупречный металл. Он прекрасно помнил день, когда получил его в дар — своего единственного верного друга. — Потому что когда-то поклялся, что убью тебя им.
Эти слова так возмутили Картмора, что он даже ожил, больше не походя на недобитое насекомое. Спина распрямилась, глаза засверкали злым блеском. — Ты хочешь убить меня?! Это забавно! Интересно, за что?
— Ты прекрасно знаешь, за что, — Пальцы сами сдавили рукоять меча. — Ты предал мое доверие…
Филип нетерпеливо передернул плечами. — Только после того, как ты предал мое. Ты соблазнил мою сестру, я пригласил твоего отца на праздник, что хуже? Как будто кто-то заставлял тебя избивать его до полусмерти на глазах у всей Академии! Даже я не ожидал такого, рассчитывал, что ты набросишься на меня. Но нет! Ты сам уничтожил свое будущее, своими собственными руками выбросил его в навозную яму. А в твоей глупости, разумеется, виноват я.
Кевин сделал глубокий вдох, с усилием разжимая хватку. Еще не время. — Ты мог отомстить мне десятком способов, и я бы принял это, но ты выбрал самый гнусный, самый низкий. Что ж, не спорю, я не заслужил ничего лучше того, что получил, — Ему казалось, он снова видит глаза Офелии, смотрящие на него с доверием и надеждой. — Но ты не имел никакого права втягивать в это Гвен.
— О Боги, опять ты с твоей Гвен! — простонал Картмор. — Хотя она скорее моя, чем твоя, не так ли? Для тебя она осталась такой же чужой, как любая девица с улицы.
— Тем меньше причин у тебя было, чтобы испортить ей жизнь.
— Я подарил ей несколько дней и одну ночь счастья. Она знала, что делает, и сочла, что оно того стоит. Моя сестра была почти ребенком!