Снова, как в прошлый раз, парадный холл Дворца Правосудия сменили мрачные коридоры и переходы, и вот Бэзил уже стоит рядом со служителем у подножия узкой лестницы, ведущей к темницам северной башни. И цепляется за стену, пошатнувшись, потому что ему навстречу спускается отец, за его плечом — Оскар вместе со своим жутким слугой, скалящим зубы в вечной пародии на улыбку. В руке слуги светит фонарь, а от него тень отца падает на Бэзила, огромная и черная, как тень сапога — на букашку в ее предсмертный миг.
— Что ты здесь делаешь, позволь узнать? — начал отец без преамбулы, взглядом вдавливая Бэзила в пол.
— Я… Я хотел… — Он вдруг выпалил, неожиданно для себя самого: — Я могу спросить вас о том же!
— Не тебе требовать от меня отчета. Впрочем, правила приличия тебе неведомы. Что ж, отвечу: мне стало известно, что ты навещал мерзавца…
Кто, кто донес?!..
— …И я тоже решил задать ему несколько вопросов. Мы с тобой оба проделали путь впустую: негодяй удавился в своей камере.
Бэзилу пришлось прислониться к стене. В глазах рябили мушки. Оконце под потолком… Кандалы на руках…
Отец спускался вниз. Его голос пробивался как сквозь толщу воды, от шагов сотрясался каменный пол под ногами.
— Чего бы ты ни хотел добиться этим посещением, советую забыть об этом. Раз и навсегда.
Угроза? Бэзил не знал. Зато знал, что Данеон не мог повеситься сам, а значит, ему помогли, и он смотрит в дрожащие, мутные лица людей, чьи руки сделали это, чьи глаза видят его насквозь.
Данеон болтался в петле, но ответ на свой вопрос Бэзил получил.
III.
03/11/665
У осужденного не было языка, чтобы произнести последнее слово, зато он мог кричать. И кричал, пронзительно, находя где-то новые силы, после того, как, казалось, уже сорвал глотку. Ветер разносил его вопли по всему амфитеатру, благо это почтенное сооружение, где во времена древности проходили не только казни с жертвоприношениями, но и спектакли, обладало потрясающей акустикой.
Крики пробивались даже сквозь кусочки воска в ушах Филипа, покалывая барабанные перепонки. Краткий перерыв наступил, когда палач с помощниками подвесили немого в петле. Однако несчастному предстояло не просто быть удушенным, а перенести тройную смерть, — а потому веревку перерезали, вежливо подождав, пока он отдышится, прежде чем приступить к таким развлечениям, как кастрация и вытягивание кишок.
В данный момент немой наблюдал — увы, отнюдь не молча — как пылают, скукоживаясь и треща, подобно колбаскам, на жаровне его мужские органы, и упорно не желал истечь уже кровью и заткнуться, что было бы, безусловно, приятнее и ему самому, и Филипу с семейством. Живуч, гад!
Разве мало эти людоеды, и немой Мартин в частности, принесли вреда всем, а в особенности — Филипу? Но нет, даже в смерти подопечные Данеона продолжали портить ему жизнь: как будто недоставало кошмаров, оставленных в наследство!
С тех пор, как Филип выбрался из адского подвала, без дурных снов проходила лишь редкая ночь, но последний въелся под кожу особенно глубоко. Часто Филип видел себя беспомощным, связанным; заколоченным в гробу; на блюде с яблоком во рту, словно у молочного поросенка. Но на сей раз он сам восседал за столом, в одной руке — нож, в другой — двузубец вилки. Перед ним стояла Эллис. Ее платье было распорото на груди, в прореху виднелись края длинной рваной раны, но Эллис улыбалась так же светло и безмятежно, как всегда, протягивая Филипу свое сердце. Оно еще билось, и Филип так и сожрал его, сырым, трепещущим, брызжущим кровью, которая липла к рукам и стекала по подбородку. Во сне он ел с большим аппетитом, даже наслаждением, и сейчас, сидя на каменной скамье в ложе, где когда-то восседали принцы Сюляпарре, все еще ощущал во рту солоноватый привкус крови.
Филип посмотрел по сторонам, словно опасаясь, что кто-то мог прочесть его мысли, увидеть то, что видел он мысленным взором. Дениза, расположившаяся по левую руку, бледная, но сохраняющая самообладание, ответила на его взгляд стоической улыбкой. Жаль, что не удалось избавить ее от этого испытания: для дамы, обладающей тем характером, каким могла похвастаться его супруга, она на редкость мало увлекалась кровавыми зрелищами. Но отец выразился однозначно: их семья сегодня должна продемонстрировать жителям столицы единство и сплоченность.
Появился здесь даже Бэзил; сказать, что Филип удивился его появлению, значило бы сильно приуменьшить. На его вопрос братец ответил лишь, что ему был отдан строгий приказ. Вот только с каких пор он стал таким послушным?