Он абсолютно был лишён "пробивных способностей", его любимой добродетелью была кротость и сам себя иногда называл "кротчайшей тварью Божией". Причем это была не поза, а реальная жизненная позиция, подтверждённая тысячу раз. Например, однажды Ерофеев был в гостях и его положили спать на кухонной раскладушке. Ночью хозяева проснулись от жуткого холода. Оказывается, на кухне открылась балконная дверь (в тридцатиградусный мороз). Окоченевший Ерофеев лежал в своей раскладушке, наполовину засыпанный снегом. Когда же его спросили, почему он не закрыл дверь, то робко ответил: "Я думал, у вас так принято: проветривать ночью..."
В 16 лет Ерофеев потерял паспорт (жена восстановила его в 50), у него никогда не было прописки ("Меня никогда не вызывало КГБ, видимо, потому, что вызывать было неоткуда"), военного билета, никогда не было хоть проездного, никаких документов, приличествующих человеку.
Где бы он ни жил, Ерофеев быстро становился чрезвычайно известным и окружённым толпой поклонников. Притяжение его личности было удивительным и для женщин, и для мужчин. Даже самые пропитые и опустившиеся работяги, любые бомжи немедленно попадали под его влияние, начинали запоем читать и писать (!) стихи.
Во Владимире как-то прошёл слух, что Ерофеев (студент какого-то педа!) собрался жениться, после чего комсомольские активисты оцепили все городские церкви, чтобы помешать предполагаемому обряду. Масштаб события был ясен горкому с самого начала.
Компетентные органы держали его в поле зрения, но не трогали, он был в стороне от всего и бесполезен. Иногда в Комитет вызывали поклонников Ерофеева для разговора типа: "Чем занят Ерофеев? Пьёт? Хорошо".
В перерывах между запоями Ерофеев писал прозу. Написал очень мало, в общей сложности, за всю жизнь, – полтысячи страниц. Виной тому – почти непрерывное пьянство, в конце концов разрушившее крепчайшее здоровье (поздние фотографии писателя оставляют жуткое впечатление), и наплевательское отношение к своему таланту. Например, незаконченную рукопись романа "Дмитрий Шостакович" он оставил в электричке, в сетке с бутылками. Весь филологический факультет МГУ впоследствии прочесал предполагаемый путь Ерофеева несколько раз, но ничего не нашел.
Так же небрежно он обращался и с уже написанным, самым ценным из всего. Например, будучи на мели, он брал единственную рукопись поэмы "Москва – Петушки" и продавал её за три рубля. Пропив эти три рубля, возвращался к покупателю и упрекал его в стремлении нажиться на бедственном положении собрата. Рукопись возвращалось. Этот трюк проделывался снова и снова.
Чтобы заставить Ерофеева что-то написать, поклонникам иногда приходилось запирать его без водки в избе. Именно так появилось блестящее эссе "Василий Розанов глазами эксцентрика".
Ничего не делая для обретения известности, он её получил – причем во всемирном масштабе. В 1970 году он написал "Москва – Петушки". Через некоторое время она ушла в самиздат и стала распространяться со скоростью лавины, а потом попала за границу.
Первая публикация состоялась в Израиле. Однажды Ерофеев с собутыльниками слушали "вражьи голоса" и случайно наткнулись на передачу израильского радио, посвящённую этой поэме. Помимо прочего, ведущий сказал следующее: "Кто бы ни скрывался за этим вычурным псевдонимом – Венедикт Ерофеев – ясно одно: автор – еврей". Ржание собравшихся сложно представить.
Спустя 18 лет после создания поэма была опубликована в СССР (в крайне урезанном виде, с отточиями вместо мата, в журнале "Трезвость и Знание" (!)). Через год она была опубликована уже без купюр. Восприятие по разные стороны границы было противоположным: советские читатели смеялись и разбирали на цитаты, переводчики на 30 языков – плакали от растроганности.
Ерофеев умер на 52-м году жизни от рака горла. Была, вероятно, возможность его спасти: знаменитый хирург-онколог из Сорбонны прислал ему приглашение на лечение. Компетентные органы мурыжили вопрос о выезде Ерофеева для операции несколько месяцев, а потом наложили запрет. Официальная причина: в период с 1963 по 1986 гг. (!) у Ерофеева было пропущено 4 месяца трудового стажа. Непрерывный же стаж был обязательным условием для выезда в капстрану, невзирая на причины выезда. Писатель отозвался кратко: "Умру, но никогда не пойму этих скотов"...