6. «Верхняя точка. А может, дно…»
Верхняя точка. А может, дно.Золото. Клен в окне.Что ты так долго глядишь в окно?Хватит. Иди ко мне.В теле рождается прежний ток,Клонится милый лик,Пышет щекочущий шепоток,Длится блаженный миг.Качество жизни зависит не —Долбаный Бродский! – отТого, устроилась ты на мнеИли наоборот.
7. «Дальше – смятая простыня…»
Дальше – смятая простыня,Быстрый, веселый стыд…Свет пронизывает меня.Кровь в ушах шелестит.Стена напротив. След пулевойНа розовом кирпиче.Рука затекает под головой.Пыль танцует в луче.Вчера палили. Соседний домБыл превращен в редут.Сколько мы вместе, столько и ждем,Пока за нами придут.
8. «Три пополудни. Соседи спят…»
Три пополудни. Соседи спятИ, верно, слышат во снеЗвонка обезумевшего раскат.Им снится: это ко мне.Когда начнут выдирать листыИз книг и трясти белье,Они им скажут, что ты есть тыИ все, что мое, – мое.Ты побелеешь, и я замру.Как только нас уведут,Они запрут свою конуруИ поселятся тут.
9. «Луч, ложащийся на дома…»
Луч, ложащийся на дома.Пыль. Поскок воробья.Дальше можно сходить с ума.Дальше буду не я.Пыль, танцующая в луче.Клен с последним листом.Рука, застывшая на плече.Полная лень. Потом —Речь, заступившая за черту,Душная чернота,Проклятье, найденное во ртуСброшенного с моста.
10. «Внизу – разрушенный детский сад…»
Внизу – разрушенный детский сад,Песочница под грибом.Раскинув руки, лежит солдатС развороченным лбом.Рядом – воронка. Вчера над нейЕще виднелся дымок.Я сделал больше, чем мог.Верней, Я прожил дольше, чем мог.Город пуст, так что воздух чист.Ты склонилась ко мне.Три пополудни. Кленовый лист.Тень его на стене.
«На теневой узор в июне на рассвете…»
На теневой узор в июне на рассвете,На озаренный двор, где женщины и дети,На облачную сеть, на лиственную прытьЛишь те могли смотреть, кому давали жить.
Лишь те, кому Господь отмерил меньшей меройСтрастей, терзавших плоть, котлов с кипящей серой,Ночевок под мостом, пробежек под огнем —Могли писать о том и обо всем ином.
Кто пальцем задевал струну, хотя б воловью,Кто в жизни срифмовал хотя бы кровь с любовью,Кто смог хоть миг украсть – еще не до концаТого прижала пясть верховного творца.
Да что уж там слова! Признаемся в итоге:Всем равные права на жизнь вручили боги,Но тысячей помех снабдили, добряки.Мы те и дети тех, кто выжил вопреки.
Не лучшие, о нет! Прочнейшие, точнее.Изгибчатый скелет, уступчивая шея —Иль каменный топор, окованный в металл,Где пламенный мотор когда-то рокотал.
Среди земных щедрот, в войне дворцов и хижин,Мы избранный народ – народ, который выжил.Один из десяти удержится в игре,И нам ли речь вести о счастье и добре!
Те, у кого до лир не доходили руки,Извлечь из них могли божественные звуки,Но так как их давно списали в прах и хлам,Отчизне суждено прислушиваться к нам.
А лучший из певцов взглянул и убедилсяВ безумии отцов – и вовсе не родился,Не прыгнул, как в трамвай, в невинное дитя,Свой бессловесный рай за лучшее сочтя.
«Было бы жаль умирать из Италии…»
Было бы жаль умирать из Италии,Сколь ее солнце ни жарь.Что до Отчизны – мне больше не жаль ее,Так что и в землю не жаль.
Иския, Генуя, Капуя, Падуя —Горько бы вас покидать.В низкое, бренное, капая, падая,Льется с небес благодать.
А для живущего где-нибудь в Обнинске,Себеже или Судже —Это побег в идеальные области,Где не достанут уже.
Боже, Мессия, какие названия —Фоджа, Мессина, Эмилья-Романия,Парма, Таранта, Триест!Пышной лазаньи душа пармезания:Жалко в Кампании тех, чья компанияБольше ее не поест.
Приговоренных, что умерли, убылиПосле попоек и дракПрочь из Вероны, Апулии, Умбрии,А из России – никак.
Я-то слыхал барабанную дробь ее,Видывал топь ее, Лену и Обь ее,Себеж ее и Суджу…Кто-нибудь скажет, что вот, русофобия…Я ничего не скажу.
Данту мерещится круглый, с орбитами,Каменно-пламенный ад,Нашему ж мертвому, Богом убитому,Смерть – это край, где никто не грубит ему,Край, где не он виноват.