Жить со мной нельзя, я гожусь на то, чтоб со мной прощаться,Жить с тобой нельзя, ты еще честнее,Ты от каждой подмены, чужого слова, неверной нотыДушу отдергиваешь, как руку.Жить с тобой нельзя: умирать хорошо, остальное трудно,Я же сам сказал, твой жанр – расставанье.Жить вообще нельзя, но никто покуда не понял,А если и понял, молчит, не скажет,А если и скажет – живет, боится.
И не надо врать, я любил страну проживанья,Но особенно – из окна вагона,Провожая взглядом ее пейзажи и полустанки,Улыбаясь им, пролетая мимо.Потому и поезд так славно вписан в пейзаж российский,Что он едет вдоль, останавливается редко,Остановок хватает ровно, чтобы проститься:Задержись на миг – и уже противно,Словно ты тут прожил не три минуты, а два столетья,Насмотревшись разора, смуты, кровопролитья,Двадцать улиц снесли, пятнадцать переименовали,Ничего при этом не изменилось.
Ты совсем другое. Прости мне, что я про это.Ты не скука, не смута и не стихия.Просто каждый мой час с тобою – такая правда,Что день или месяц – уже неправда.Потому я, знаешь ли, и колеблюсь,Допуская что-нибудь там за гробом:Это все такая большая лажа,Что с нее бы сталось быть бесконечной.
«Нас разводит с тобой. Не мы ли…»
Нас разводит с тобой. Не мы лиПредсказали этот облом?Пересекшиеся прямыеРазбегаются под углом.
А когда сходились светила,Начиная нашу игру, —Помнишь, помнишь, как нас сводилоКаждый день на любом углу?
Было шагу не сделать, чтобыНе столкнуться с тобой в толпе —Возле булочной, возле школы,Возле прачечной и т. п.
Мир не ведал таких идиллий!Словно с чьей-то легкой рукиПо Москве стадами бродилиНаши бледные двойники.
Вся теория вероятийЕжедневно по десять разПасовала тем виноватей,Чем упорней сводили нас.
Узнаю знакомую руку,Что воспитанникам своимВдруг подбрасывает разлуку:Им слабо разойтись самим.
Расстоянье неумолимоВозрастает день ото дня.Я звоню тебе то из Крыма,То из Питера, то из Дна,
Ветер валит столбы-опоры,Телефонная рвется связь,Дорожают переговоры,Частью замысла становясь.
Вот теперь я звоню из Штатов.На столе счетов вороха.Кто-то нас пожалел, упрятавДруг от друга и от греха.
Между нами в полночной стыни,Лунным холодом осиян,Всею зябью своей пустыниУсмехается океан.
Я выкладываю монеты,И подсчитываю расход,И не знаю, с какой планетыПозвоню тебе через год.
Я сижу и гляжу на СпрингфилдНа двенадцатом этаже.Я хотел бы отсюда спрыгнуть,Но в известной мере уже.
«Когда бороться с собой устал покинутый Гумилев…»
Когда бороться с собой устал покинутый Гумилев,Поехал в Африку он и стал охотиться там на львов.За гордость женщины, чей каблук топтал берега Невы,За холод встреч и позор разлук расплачиваются львы.
Воображаю: саванна, зной, песок скрипит на зубах…Поэт, оставленный женой, прицеливается. Бабах.Резкий толчок, мгновенная боль… Пули не пожалев,Он ищет крайнего. Эту роль играет случайный лев.
Любовь не девается никуда, а только меняет знак,Делаясь суммой гнева, стыда и мысли, что ты слизняк.Любовь, которой не повезло, ставит мир на попа,Развоплощаясь в слепое зло (так как любовь слепа).
Я полагаю, что, нас любя, как пасечник любит пчел,Бог недостаточной для себя нашу взаимность счел —Отсюда войны, битье под дых, склока, резня и дым:Беда лишь в том, что любит одних, а палит по другим.
А мне что делать, любовь моя? Ты была такова,Но вблизи моего жилья нет и чучела льва.А поскольку забыть свой стыд я еще не готов,Я, Господь меня да простит, буду стрелять котов.
Любовь моя, пожалей котов! Виновны ли в том коты,Что мне, последнему из шутов, необходима ты?И, чтобы миру не нанести слишком большой урон,Я, Создатель меня прости, буду стрелять ворон.
Любовь моя, пожалей ворон! Ведь эта птица умна,А что я оплеван со всех сторон, так это не их вина.Но, так как злоба моя сильна и я, как назло, здоров, —Я, да простит мне моя страна, буду стрелять воров.
Любовь моя, пожалей воров! Им часто нечего есть,И ночь темна, и закон суров, и крыши поката жесть…Сжалься над миром, с которым я буду квитаться заЛипкую муть твоего вранья и за твои глаза!