К вопросу о роли детали в русской прозе
Кинозал, в котором вы вместе грызли кедрачИ ссыпали к тебе в карман скорлупу орехов.О деталь, какой позавидовал бы и врач,Садовод при пенсне, таганрогский выходец Чехов!
Думал выбросить. И велик ли груз – скорлупа!На троллейбусной остановке имелась урна,Но потом позабыл, потому что любовь слепаИ беспамятна, выражаясь литературно.
Через долгое время, в кармане пятак ища,Неизвестно куда и черт-те зачем заехав,В старой куртке, уже истончившейся до плаща,Ты наткнешься рукою на горстку бывших орехов.
Так и будешь стоять, неестественно прям и нем,Отворачиваясь от встречных, глотая слезы…Что ты скажешь тогда, потешавшийся надо всем,В том числе и над ролью детали в структуре прозы?
«Душа под счастьем спит, как спит земля под снегом…»
Если шторм меня разбудит —
Я не здесь проснусь.
Душа под счастьем спит, как спит земля под снегом.Ей снится дождь в Москве или весна в Крыму.Пускает пузыри и предается негам,Не помня ни о чем, глухая ко всему.
Душа под счастьем спит. И как под рев метельныйРебенку снится сон про радужный прибой, —Так ей легко сейчас весь этот ад бесцельныйПринять за райский сад под твердью голубой.
В закушенных губах ей видится улыбка,Повсюду лед и смерть – ей блазнится уют.Гуляют сквозняки и воют в шахте лифта —Ей кажется, что рай и ангелы поют.
Пока метался я ночами по квартире,Пока ходил в ярме угрюмого труда,Пока я был один – я больше знал о мире.Несчастному видней. Я больше знал тогда.
Я больше знал о тех, что нищи и убоги.Я больше знал о тех, кого нельзя спасти.Я больше знал о зле – и, может быть, о БогеЯ тоже больше знал, Господь меня прости.
Теперь я все забыл. Измученным и сирымК лицу всезнание, любви же не к лицу.Как снегом скрыт асфальт, так я окутан миром.Мне в холоде его тепло, как мертвецу.
…Земля под снегом спит, как спит душа под счастьем.Туманный диск горит негреющим огнем.Кругом белым-бело, и мы друг другу застимВесь свет, не стоящий того, чтоб знать о нем.
Блажен, кто все забыл, кто ничего не строит,Не знает, не хранит, не видит наяву.Ни нота, ни строка, ни статуя не стоитТого, чем я живу, – хоть я и не живу.
Когда-нибудь потом я вспомню запах ада,Всю эту бестолочь, всю эту гнусь и взвесь, —Когда-нибудь потом я вспомню все, что надо.Потом, когда проснусь. Но я проснусь не здесь.
Люди Севера
В преданьях северных племен, живущих в сумерках берложных,Где на поселок пять имен, и то все больше односложных,Где краток день, как «Отче наш», где хрусток наст и воздух жесток,Есть непременный персонаж – обычно девочка-подросток.На фоне сверстниц и подруг она загадочна, как полюс,Гордится белизною рук и чернотой косы по пояс,Кривит высокомерно рот с припухшей нижнею губою,Не любит будничных забот и все любуется собою.
И вот она чешет черные косы, вот она холит свои персты, —Покуда вьюга лепит торосы, пока поземка змеит хвосты, —И вот она щурит черное око – телом упруга, станом пряма, —А мать пеняет ей: «Лежебока!» и скорбно делает все сама.
Но тут сюжет ломает ход, ломаясь в целях воспитанья,И для красотки настает черед крутого испытанья.Иль проклянет ее шаман, давно косившийся угрюмоНа дерзкий вид и стройный стан («Чума на оба ваши чума!»),Иль выгонят отец и мать (зима на севере сурова),И дочь останется стонать без пропитания и крова,Иль вьюга разметет очаг и вышвырнет ее в ненастье —За эту искорку в очах, за эти косы и запястья, —Перевернет ее каяк, заставит плакать и бояться,Зане природа в тех краях не поощряет тунеядца.