Вариации-3
1. «Говоря в упор, мне уже пора закрывать сезон…»
Говоря в упор, мне уже пора закрывать сезон.Запереть на ключ, завязать на бантик,Хлопнуть дверью, топнуть, терпеньем лопнуть и выйти вон,Как давно бы сделал поэт-романтик.Но пройдя сквозь век роковых смещений, подземных нор,Костяной тоски и кровавой скуки,Я вобрал в себя всех рабов терпенье, всех войск напор,И со мной не проходят такие штуки.Я отвык бояться палящих в грудь и носящих плетьМолодцов погромных в проулках темных.Я умею ждать, вымогать, грозить, подкупать, терпеть,Я могу часами сидеть в приемных,Я хитрец, я пуганый ясный финист, спутник-шпион,Хладнокожий гад из породы змеев,Бесконечно длинный, ползуче-гибкий гиперпеон,Что открыл в тюрьме Даниил Андреев.О, как ты хотел, чтобы я был прежний, как испокон, —Ратоборец, рыцарь, первопроходец!Сам готов на все, не беря в закон никакой закон, —О, как ты хотел навязать мне кодекс!Но теперь не то. Я и сам не знаю, какой ценой,Об одном забывши, в другом изверясь, —Перенял твое, передумал двигаться по прямой:Я ползу кругами. Мой путь извилист.Слишком дорог груз, чтоб швыряться жизнью, такой, сякой,Чтобы верить лучшим, «Умри!» кричащим.Оттого, где прежде твердел кристалл под твоей рукой, —Нынче я – вода, что течет кратчайшим.Я вода, вода. Я меняю форму, но суть – отнюдь,Берегу себя, подбираю крохи, —Я текуч, как ртуть, но живуч, как Русь, и упрям, как Жмудь:Непростой продукт не своей эпохи.Я Орфей – две тыщи, пятно, бельмо на любом глазу,Я клеймен презрением и позором,Я прорвусь, пробьюсь, пережду в укрытии, проползу,Прогрызу зубами, возьму измором,Я хранитель тайны, но сам не тайна: предлог, предзвук,Подземельный голос, звучащий глухо,Неусыпный сторож, змея-убийца, Седой КлобукУ сокровищниц мирового духа.
2. «Степей свалявшаяся шкура…»
Степей свалявшаяся шкура,Пейзаж нечесаного пса.Выходишь ради перекура,Пока автобус полчаса
Стоит в каком-нибудь Безводске,И смотришь, как висят вдалиКрутые облачные клецки,Недвижные, как у Дали,Да клочья травки по курганамЗа жизнь воюют со средойМеж раскаленным ДжезказганомИ выжженной Карагандой.Вот так и жить, как эта щетка —Сухая, жесткая трава,Колючей проволоки тетка.Она жива и тем права.Мне этот пафос выживанья,Приспособленья и труда —Как безвоздушные названья:Темрюк, Кенгир, Караганда.Где выжиданьем, где напором,Где – замиреньями с врагом,Но выжить в климате, в которомВсе манит сдохнуть; где кругом —Сайгаки, юрты, каракурты,Чуреки, чуньки, чубуки,Солончаки, чингиз-манкурты,Бондарчуки, корнейчуки,Покрышки, мусорные кучи,Избыток слов на че– и чу-,Все добродетели ползучиИ все не так, как я хочу.И жизнь свелась к одноколейкеИ пересохла, как Арал,Как если б кто-то по копейкеТвои надежды отбиралИ сокращал словарь по слогу,Зудя назойливо в мозгу:– А этак можешь? – Слава Богу…– А если так? – И так могу…– И вот ты жив, жестоковыйный,Прошедший сечу и полон,Огрызок Божий, брат ковыльный,Истоптан, выжжен, пропылен,Сухой остаток, кость баранья,Что тащит через толщу летОдин инстинкт неумиранья!И что б тебе вернуть билет,Когда пожизненная пытка —Равнина, пустошь, суховей —Еще не тронула избыткаБлаженной влажности твоей?Изгнанники небесных родин,Заложники чужой вины!Любой наш выбор несвободен,А значит, все пути равны,И уж не знаю, как в Коране,А на Исусовом судеРавно – что выжить в Джезказгане,Что умереть в Караганде.
Дневное размышление о божием величестве
Тимуру Ваулину
Виноград растет на крутой горе, непохожей на Арарат.Над приморским городом в сентябре виноград растет, виноград.Кисло-сладкий вкус холодит язык – земляники и меда смесь.Под горой слепит золотая зыбь, и в глазах золотая резь.
Виноград растет на горе крутой. Он опутывает стволы,Заплетаясь усиком-запятой в буйный синтаксис мушмулы,Оплетая колкую речь куста, он клубится, витиеват.На разломе глинистого пласта виноград растет, виноград.