Я уже не дивлюсь никакому диву. На мою судьбу снизошел покой.Иногда листаю желтую «Ниву», и страницы ломаются под рукой.
Приблудилась дурочка из деревни: забредет, поест, споет на крыльце —Все обрывки песенки, странной, древней, o милом дружке да строгом отце.
Вдалеке заходят низкие тучи, повисят в жаре, пройдут стороной.Вечерами туман, и висит беззвучье над полями и над рекой парной.В полдень даль размыта волнами зноя, лес молчит, травинкой не шелохнет,И пространство его резное, сквозное на поляне светло, как липовый мед.
Иногда заедет отец Паисий, что живет при церковке, за версту, —Невысокий, круглый, с усмешкой лисьей, по привычке играющий в простоту.Сам себе попеняет за страсть к винишку, опрокинет рюмочку – «Лепота!» —Посидит на веранде, попросит книжку, подведет часы, почешет кота.
Иногда почтальон постучит в калитку — все, что скажет, ведаю наперед.Из потертой сумки вынет открытку — непонятно, откуда он их берет.Все не мне, неизвестным; еры да яти; то пейзаж зимы, то портрет царя,К Рождеству, дню ангела, дню Печати, с Валентиновым днем, с Седьмым ноября.Иногда на тропе, что давно забыта и, не будь меня, уже заросла б,
Вижу след то ли лапы, то ли копыта, а вглядеться – так, может, и птичьих лап,И к опушке, к темной воде болота, задевая листву, раздвинув траву,По ночам из леса выходит кто-то и недвижно смотрит, как я живу.
«Тело знает больше, чем душа…»
Бедная пани Катерина! Она многого не знает из того, что знает душа ее.
Тело знает больше, чем душа.Впрочем, так душе и следует:Вяло каясь, нехотя греша,Лишь саму себя и ведает.
Неженка, гуляка, враг труда,Беженка, мечтательница, странница —Улетит неведомо куда,А оно останется.
И тогда, уставшее нестиГруз души, тряпья и бижутерии,Двинется по темному путиПревращения материи.
Лишь оно постигнет наконецЖуть распада, счастье растворения —Кухню, подоплеку, что творецУкрывает от творения.
Так оно узнает, чем жило, —Правду глины, вязкую и точную,Как философ, высланный в селоДля сближенья с отчей почвою.
Спустится в сплетения корней,В жирный дерн кладбищенский и парковый,Все безвидней, глуше и темней,Как по лестнице ламарковой,
И поскольку почве все равно,Как ни режь ее, ни рушь ее, —Не душа узнает, а оноМуку всякой вещи, мрак бездушия,
Но зато и бешеный напор,Жажду роста, жар брожения, —Словно, оскорбившись с давних пор,Мстит живущим за пренебрежение.
И взойдет, прорежется травой,Наполняя лист ее расправленныйРадостью тупой, слепой, живойИ ничем отныне не отравленной.
Лужи, слизни, голыши,Грязь, суглинок, травка без названияЛучше, чем бессмертие души —Скучный ад самосознания.
Сумерки империи
Назавтра мы идем в кино —
Кажется, на Фосса. И перед сеансом
В фойе пустынно и темно.
Мы застали сумерки империи,Дряхлость, осыпанье стиля вамп.Вот откуда наше недовериеК мертвенности слишком ярких ламп,К честности, способной душу вытрясти,К ясности открытого лица,Незашторенности, неприкрытости,Договоренности до конца.
Ненавидя подниматься затемно,В душный класс по холоду скользя,То любил я, что необязательно,А не то, что можно и нельзя:Легкий хмель, курение под лестницей,Фонарей качание в окне,Кинозалы, где с моей ровесницейЯ сидел почти наедине.