…Скажи, откуда это знание?Тоска ль по солнечным широтам,Которым старая БританияБыла насильственным оплотом?О нет, душа не этим ранена,Но памятью о том же взгляде,Которым мерил англичанинаТуземец, нападая сзади.
О, как я помню злобу черную,Глухую, древнюю насмешку,Притворство рабье, страсть покорнуюС тоской по мщенью вперемешку!Забыть ли мне твое презрение,Прислуга, женщина, иуда,Твое туземное, подземное?Не лгу себе: оно – оттуда.
Лишь старый Булль в своей наивности,Добропорядочной не в меру,Мечтал привить туземной живностиМораль и истинную веру.Моя душа иное видела —Хватило ей попытки зряшной,Чтоб чуять в черном лике идолаСамой природы лик незрячий.
Вот мир как есть: неистребимаяНасмешка островного рая,Глубинная, вольнолюбивая,Тупая, хищная, живая:Триумф земли, лиан плетение,Зеленый сок, трава под ветром —И влажный, душный запах тленияНад этим буйством пышноцветным.
…Они уйдут, поняв со временем,Что толку нет в труде упорном —Уйдут, надломленные бременемПоследних белых в мире черном.Соблазны блуда и слиянияСмешны для гордой их армады.С ухмылкой глянут изваянияНа их последние парады.
И джунгли отвоюют нановоТебя, крокетная площадка.Придет черед давно желанного,Благословенного упадка —Каких узлов ни перевязывай,Какую ни мости дорогу,Каких законов ни указывайТуземцу, женщине и Богу.
Призывник
Меж апрелем и маем,Не сейчас, а давно,На одной из окраин —Например, в Строгино,До которой добратьсяНа подземке нельзя,Проводить новобранцаПодгребают друзья.
В этих спальных районах,В их пайковых пирах,В этих липах и кленах,«Жигулях» во дворах,В простынях полосатыхНа балконах, весной, —Веял в семидесятыхСвежий дух городской.
И поныне мне сладок —Или горек скорей? —Воздух детских площадок,Гаражей, пустырей,Имена остановок —«Школа», «Ясли», «Детсад» —И аккордов дворовыхПолуночный надсад.
…Вот и родичи в сборе,И с запасом вина,Пошумев в коридоре,Подтянулась шпана;И дедок-краснофлотец —Две беззубых десны —Шепчет малому: «Хлопец,Две зимы, две весны…»
И приятель с гитаройЗатянул, загрустив,На какой-нибудь старый,Неизменный мотив,Вон и тетка запела,Хоть почти не пила, —То ли «Дон» а капелла,То ли «Колокола»…
Но под пение другаПризывник удивлен,Что от этого кругаОн уже отделен,Что в привычном застолье,Меж дворовых парней,Он, как место пустоеИли призрак, верней.
И под тост краснофлотцаОн внезапно поймет:Даже если вернется —Он вернется не тот.Все прощанья – навеки.Как же это, постой?Но внесут чебуреки,Разольют по шестой…
Он смеется, оттаявПод развинченный гвалтМолодых негодяевИ накрашенных халд,Тут и музыку врубят —Стон на всем этаже;Только что они любят,Я не помню уже.
Вот отпили, отпели,И под взглядом семьи —Завтра, в самом-то деле,Подниматься к семи, —Почитая за благоСтариков не сердить,Молодая ватагаПоднялась уходить.
Но покуда объедкиУбирает родня,С ним на лестничной клеткеОстается одна,И отец, примечая(Благо глаз – ватерпас):– Для такого случа́яПусть ночует у нас.
…Вот она одеялоПодтянула к груди.Он кивает ей вяло —«Покурю, погоди» —И стоит на балконеПять последних минут.Перед ним на ладони —Жизнь, прошедшая тут.
Чуть вдали – Кольцевая,Что и ночью, до двух,Голосит, надрываяНепривычному слух.Небосвод беспределен,Неохватен, жесток.Запад светел и зелен,Слеп и темен восток.
Что он знал, новобранец,Заскуливший в ночи,Может, завтра афганец,Послезавтра – молчи…Хорошо, коль обрубокС черной прорезью ртаВ паутине из трубокИ в коросте бинта.
Что он знал, новобранец?Пять окрестных дворов,Долгий медленный танецПод катушечный рев,Обжимоны в парадныхДа запретный подвал,Где от чувств непонятныхОн ей юбку порвал.