Город в зыбкой дремоте,Разбрелись кореша.В башне каменной плотиПроступает душа.Пробегает по кожеНеуемная дрожь.На создание БожьеОн впервые похож.
Грудь ему распирая,Прибывает потокЗнаков детского рая:То чердак, то каток,Запах смоченной пыли,Терпкий ток по стволам…Но его не училиДаже этим словам.
Кто поет – тот счастливей.Мы же обреченыЛишь мычать на разрывеСчастья, страха, вины…Он мычит в новостройке,На восьмом этаже.Плачет девочка в койке:Знать, допился уже.
Но на собственной тризне,Где его помянут,Что он вспомнит о жизни,Кроме этих минут?Только жадных прощанийПредрассветную дрожьИ любых обещанийБеззаветную ложь.
…Я стою на балконе,Меж бетонных стропил.На сиреневом фонеКруг луны проступил,Словно краб с бескозыркиИли туз козырной…Вот он, голос призывный,Возраст мой призывной.
Потекла позолотаПо окалине крыш.То ли кончено что-то,То ли начато лишь.На неявном, незримом,На своем рубеже«Примы» лакомлюсь дымомНа восьмом этаже.
Блекнет конус фонарный,И шумит за верстуТолько поезд товарныйНа железном мосту —Проползает, нахрапист,И скрывается тамПод двустопный анапест:Тататам, тататам…
Пастернак, pater noster,Этим метром певал,И Васильевский островИм прославлен бывалВ утешение девам,И убитый в боюПодо Ржевом, на левом…Вот и я подпою.
Но и тысячу песенЗаучивши из книг,Так же я бессловесен,Как любой призывник.Все невнятные строки —Как безвыходный войПацана в новостройкеНа краю Кольцевой.
Мы допили, допелиИ отныне вольныЛишь мычать на пределеСчастья, страха, вины —Так блаженно-тоскливо,Как трубят поезда —Накануне призываНеизвестно куда.
Басня
Да, подлый муравей, пойду и попляшу,И больше ни о чем тебя не попрошу.На стеклах ледяных играет мерзлый глянец.Зима сковала пруд, а вот и снег пошел.Смотри, как я пляшу, последний стрекозел,Смотри, уродина, на мой прощальный танец.
Ах, были времена! Под каждым мне листкомБыл столик, вазочки и чайник со свистком,И радужный огонь росистого напитка…Мне только то и впрок в обители мирской,Что добывается не потом и тоской,А так, из милости, задаром, от избытка.
Замерзли все цветы, ветра сошли с ума,Все, у кого был дом, попрятались в дома,Повсюду муравьи соломинки таскают…А мы, не годные к работе и борьбе,Умеем лишь просить «Пусти меня к себе!» —И гордо подыхать, когда нас не пускают.
Когда-нибудь в раю, где пляшет в вышинеВеселый рой теней, – ты подползешь ко мне,Худой, мозолистый, угрюмый, большеротый, —И, с завистью следя воздушный мой прыжок,Попросишь: «Стрекоза, пусти меня в кружок!» —А я скажу: «Дружок! Пойди-ка поработай!»
«Тело знает больше, чем душа…»
Тело знает больше, чем душа —Тоньше слух у них и взгляд свежей, —Для бойцов, для страстных нечестивцев,А не для чувствительных ханжей.
То есть счастье – этакий биноклик,Зрительная трубка в два конца,Чрез какую внятным, будто оклик,Станет нам величие Творца.
Этот дивный хор теней и пятен,Полусвет, влюбленный в полутьму,Если вообще кому и внятен,То вон той, под кленом, и тому.
Меловые скалы так круты и голы,Так курчавы усики плюща,Чтобы мог рычать свои глаголыГрафоман, от счастья трепеща.
Пленники, калеки, разглядите льБлик на море, солнцем залитом?Благодарно зорок только победитель,Триумфатор в шлеме золотом!
Хороша гроза в начале маяДля того, кто выбежит, спеша,Мокрую черемуху ломая, —А для остальных нехороша.
Врут, что счастье тупо, друг мой желторотый,Потому что сам Творец Всего,Как любой художник за работой,Ликовал, когда творил его.
Столько наготовив хитрых всячин,Только благодарных слышит Бог,Но не тех, кто близоруко мрачен,И не тех, кто жалок и убог.
А для безымянного уродаС неизбывной ревностью в грудиВ лучшем – равнодушная природа,В худшем – хор согласный: вон иди!
Сквозь сиянье нежного покрова,Что для нас соткало божество, —Видит он, как ест один другого,Мор и жор, и больше ничего: